— Прежде всего нужно обвязаться этой верёвкой, — говорит Бен, но я, конечно же не послушала его, и скатилась с горы раньше времени.
Зимнее солнце катилось по склону, и временами мне казалось, что мы там, где всем хорошо — в раю, ведь солнце так сильно ослепляло, что я аж плакала.
Сани, которые я одолжила у Теодора, петляли между тоненьким сосен. А на санях были мы, боящиеся, что вот-вот ударимся на смерть о сугроб, который в конечном итоге окажется скалой.
— Из-за тебя мы когда-нибудь убьёмся, Вивиан Блэр, — без продыху лепечет Бен, вставая с саней.
— Это весело. Из-за меня нам с тобой весело вообще-то, — моя пятая точка болела от жестких саней. — Кто не рискует, тот не пьёт шампанского.
— Я не пью.
Пожимаю плечами, позабыв, что видеть он меня не может. Тогда я произношу:
— Я только что пожала плечами, чтобы дать тебе понять, что мне все равно!
Это рассмешило его.
— Сядь, — указывает покрасневшей от мороза рукой на сани, застеленные шарфом, который я выкрала у бабушки Бена, чтобы было менее больно кататься.
Возвращаю на место выпавший из джинсов кусок кофты, и сажусь.
— И что стоишь? Тяни же! — я была в предвкушении бешеной скорости, но я разочаровалась — Бен посадил меня не для катания — просто опрокинул сани, и я вылетала из них как пробка. Упала в очень глубокий сугроб, какое-то время задыхаясь от смеха, а какое-то время от ледяных пощёчин, сокращающие дыхание.
— Кто не сидит на санях, тот не вылетает из них, как пробка из шампанского, — проговаривает ныне существующую афоризму Бен, откапывая меня из этого белого холодного моря.
Кажется, мы молча лежали на снегу до тех пор, пока снежные фигуры Вивиан и Бена не вскопали землю аж до самой травы. Когда мы покидали холмы, солнце уже успело покинуть нас — до наших домов нас провожал колючий ветер, темно-синее небо, некогда покрытое свинцовыми облаками, напоминающие мне сползающую грязь от ботинков.
— Что-то ты сегодня поздновато, — мама щурится, смотрит на часы, и, откинув чёлку со лба, выравнивается на стуле.
Молча ем, мельком поглядывая на Тео, выковыривающий из банки «Нутеллы» остатки шоколадной пасты.
— Как зовут твоего мальчика?
Провожу пальцем по телефону, глядя на только что опубликованную фотографию Ханны на просторах интернета. Там она с каким-то парнем. Видимо, тот Эрик.
— Вивиан, мама вызывает тебя, — опять говорит мама, а я уже даже и забыла, что она обращалась ко мне.
— Что?
Мама складывает руки на столе. Ждёт, пока вспомню сама, что она спросила у меня. Всю жизнь мама использовала этот трюк. Всегда. И сейчас, спустя столько много времени — не позабыла.
— Его имя Бен.
— Бен? — мама вскидывает брови, но сразу же опускает их.
— А что такого?
— Пса Фила зовут Бен.
Перестаю жевать, чуть было не прикусив губу от шока, вцепившийся в меня как злой лесной волк, жаждущий крови.
— Ты назвала его собакой сейчас? — я приготовилось оставить маму наедине с её идиотскими высказываниями.
— Да нет же, — пододвинула ко мне хлебницу, простодушно ухмыляясь. — Я просто вспомнила. Вот так совпадение.
— Мама, мне не интересно, как поживает пёс твоего нового мужа, — спокойно встаю из-за стола, беру тарелку и несу в раковину. Забираю также и у Бена бедную банку, которую он, судя по всему, собирался ковырять до дыр.
Мама упирается щекой о руку, вздыхает как поникший лебедь и смотрит на мой телефон, на который пришло сообщение.
Резко выхватываю из-под поле зрения мамы телефон. Достаточно злая для того, чтобы разбить тарелку от голову человеку, смахиваю уведомление в бок.
Пишет Ханна. Пишет, что Бен заболел, а ей нужно срочно идти на свидание. И я обязана выручить. А то есть, немного позаботится о простудившемся Бене.
— Я иду к подруге, — заключаю я, суя поглубже телефон в карман джинсов.
— Ты же только оттуда.
Делаю вид, что не расслышала, и в спешке выбегаю вон из дома. Уличный холод подействовал на меня положительно: мысли освежилась, руки остыли после мойки тарелок под горячей водой, лицо больше не горело от злости на мамины сквернословия.
Выгнав кошку с бордюра, поднимаю с земли камень и бросаю в окно комнаты Бена. Жду, пока кто-то выглянет.
Выглянула Ханна.
— Дверь открыта, — жуя что-то говорит она, вытирая уголки накрашенных темно-красной помадой губ. — Входи.
На лестнице меня встретила Грета с глубокой тарелкой в руках. Грета, как вы знаете — Бена бабушка и моя старушка-соседка. Она мне так обрадовалась, будто бы я то, чего ей так сильно не хватало всю жизнь. Прижав меня к своей груди, она улыбаясь спустилась на первый этаж.