— Я не знаю, — отвечаю я, потирая рану на ладони, которую получила падая без сознания в день, когда избили Бена.
— Ты должен была следить за своим младшим братом, — мама смаковала каждое слово, будто точно знает, что будь я рядом этого бы не произошло.
— А ты ничего не должна была? — во мне вновь поселилась злость. — Почему ты ничего ничего не должна? Скажи!
Мамины голубые глаза расширились, а я поудобнее села на крепком стуле, чтобы видеть лицо матери перед тем, как она начнёт говорить очередной бред.
— Ты не должна на меня злиться за то, что я больше не люблю твоего отца.
— Я не за это на тебя злюсь, — ещё бы чуточку, и я засмеялась бы от глупостей мамы. Но нельзя было. Ситуация была совсем неподходящей даже для смешка.
Мама поджала губы. Прижала ближе к себе кожаную сумку, будто бы я сейчас вцеплюсь в неё или съем, как бургер.
— А за что? — встала и стала ходить по темной палате, которую освещал только лунный свет и ярко светящиеся кнопки аппаратов. Папы, Ханны и Бена с нами на момент этого разового не было — они сидели в коридоре, разговаривали.
— Злиться на тебя за уход я перестала ещё в пятом классе. Но обиду, что тебе важнее новый муж, чем мы, я не могу проглотить по сегодняшний день.
Маму, кажется, мои слова задели за живое. Она остановилась у окна и стала глядеть в него, как в глазе правде.
— Что скажешь в своё оправдание? — лоб стал липким от гневной речи.
Мама, ничего не сказав, вытащила из сумки сухие платочки и поспешила за дверь. Я осталась одна с Теодором.
Мои губы затрепетали от нарастающих эмоций. Я держалась, старалась ничего не ударить. Старые раны, которые, я думала, что давно затянулись, стали вскрываться. Было обидно, что мама, как всегда, ринулась прочь от нас.
Потерев руками лицо, мой взор упал на лицо Теодора. Сначала я подумала, что мне почудилось, но наклонившись к его лицу, я увидела, как одинокая слезинка медленно сползает по румяной щеке.
Он все слышал? Значит, люди все-таки все слышал без сознания? Я надеялась, что нет. Не стоит ему это слышать.