Оля кивнула. Резунов облегченно вздохнул.
— Ну вот и ладушки. Ты и сама будь поосторожнее, особенно с подругами. Даже брату не стоит говорить всего.
— Нет у меня подруг! Нет у меня брата! — резко сказала Оля.
— Как «нет брата»? — не понял Резунов.
— Между нами разрыв.
— Что ж, и к лучшему. Сейчас и брат может подвести. Это даже хорошо, что у тебя сейчас никого нет…
Она посмотрела на него с ненавистью.
— Почему же никого? У меня как раз появился человек, с которым я могу говорить обо всем.
— Кто-то из студентов? — встревожился Резунов.
— Да нет, — насмешливо отвечала Оля. — Это твой друг, Михин.
Резунов остановился.
— Ты что? — спросила Оля, увидев, что его лицо исказилось, как от зубной боли.
— Ты когда его видела в последний раз?
— В прошлую пятницу.
— В понедельник ночью его арестовали.
— За что? — выдохнула Оля.
— Не знаю. Что-то делается… Непонятно, что делается…
— Так он же не еврей!
— В том-то и дело. Что он, кто он — я теперь не знаю. Его уже раз арестовывали, перед войной. И вот опять. Неужели и он — враг?
— И он — враг! — прошептала Оля.
Оля, как и Резунов, пришла на следующий день в университет только к собранию. Села среди незнакомых — замкнутая, безучастная.
В конце собрания она попросила слово и высказалась:
— Не могу согласиться, что где свет, там и тени. Смотря какой свет. От косого переменчивого света и в самом деле падают тени. У нас в стране светит прямой и постоянный свет, как свет электрической лампочки. Это свет знания, свет великих идей. И то, с чем мы сталкиваемся, — это не тени, это нечисть. Мы потому и видим ее, что свет хороший — сильный и не гаснет. Плохо, что ослеплены и не всегда видим. Это относится и ко мне лично. Жизнь у нас счастливая, как нигде, а счастье слепит. Я когда узнала, что вокруг затаилось столько врагов, у меня чуть не разорвалось сердце. Как же так, в нашей замечательной стране, которой завидует весь мир, имеются люди, которые хотят все испортить. Это не укладывается в голове! И не надо, чтоб укладывалось. Вычистить требуется нашу жизнь от грязи, а не укладывать эту грязь в голове. Так я считаю!
Парторг, сидевший в президиуме, захлопал ей первым, за ним — весь зал. Оля пробежала сверкающими глазами по повернувшимся к ней лицам и опять замкнулась.
Дима Завьялов вернулся домой в растрепанных чувствах. После собрания почти вся группа поехала к Шурику. Обсуждали выступления и спорили о сознательности.
— Каждый из нас воспитан пионерской организацией и комсомолом, читает газеты, слушает радио, — пересказывал Дима Алику суть дискуссии. — Как увязать друг с другом целеустремленное развитие сознательности с детских лет — и такое постыдное отсутствие самой простой бдительности? Вот и тебя взять. Ты так любил профессора Поршанского…
— Ты сам его любил.
— Любил, да не так. Ты превозносил его до небес. На собрании товарищ Филатов из парткома зачитал несколько цитат из его статей. Это же очевидная провокация. Сам Поршанский это публично признал.
— Ольга тоже была у Шурика? — спросил Алик.
— Нет, ее не было. Она, кстати, ярко выступила в прениях. Очень хорошо сказала о грязи и свете. Подожди, дай вспомнить… что-то в смысле «мы видим, что хотим видеть».
Мрачный Алик посветлел. Глядя мимо Димы, он задумчиво произнес:
— А что, если и сейчас то же самое получается, только наоборот?
— В каком смысле?
— В том же смысле: что мы сейчас хотим видеть грязь — и видим грязь. Только грязь…
— Да ты что? — возмутился Дима. — Это было партийное собрание. Присутствовал инструктор ЦК. Ты что же, сомневаешься в верности партийных оценок?!
— Да нет, я не о том, я говорю чисто теоретически — о сознании вообще, о сознании отдельного человека.
— Ляпаешь всякое. Ты бы уж лучше подождал высказываться, — буркнул Дима и пошел на кухню. Он вернулся оттуда с булкой в руке и, жуя, спросил Алика: — Ты когда был последний раз у врача?
— Уже не помню.