— Дойду, — заявила Марья.
— С чего это ты вдруг надумала? — удивился Гриша. — Ты б к тетке Катерине сначала сходила.
— Катерина — колдунья, а скитник — божий человек.
— Не божий он! — крикнул Афонька. — Он тоже колдун.
— Божий он! — цыкнула на него Натка. — Это сразу видно.
— А если отец узнает? — попытался образумить мать и сестру Гриша.
— А чего отец? Ему-то что? — огрызнулась Натка.
— Вы, две бабы, к чужому мужику пойдете, а ему все равно?!
— Иди тогда сам с нами. Отец не придерется. И Афонька пусть идет.
— Не пойду я больше в такую даль! — наотрез отказался Афонька.
— Все вместе пойдем, — твердо сказала Марья. Сыновья больше перечить не стали.
Услышав свое имя, он сначала подумал, что голос ему чудится. Крик повторился. Потом послышался другой голос, тоже звавший его:
— Никита!
«Если не отвечать, не найдут», — подумал Никита и смутился этой мысли.
— Здесь я! — отозвался он.
Первой на поляну вышла девчонка, за ней появился ее старший брат. Они поздоровались и тут же похвастались, что дорогу нашли сразу. Тут среди деревьев показалось страшилище с огромными пустыми глазницами — такое ему несколько раз снилось. Никита содрогнулся и закрыл глаза, чтобы вернуть спокойствие. Когда он их открыл, увидел рядом с собой молодую женщину. Она рассматривала его. Глазницы у нее были не пустые, а синюшные, лицо выглядело нечеловеческим оттого, что было разбито.
— Мы к тебе мамку привели. Лечить. Она порченная и избитая, — протараторила Натка. Гриша покраснел от слов сестры.
— Афонька-то где? — притворно спохватился он. Марья оглянулась и дала старшему сыну знак не беспокоиться. Никита, вглядевшись, увидел за деревьями прятавшегося мальчика.
— Пойду Афоньку искать, — заявил, не обращая внимания на мать, Гриша. Как только он двинулся к деревьям, его брат сорвался с места и побежал в глубь леса. Гриша бросился его догонять.
— Наташа, пойди верни ребят, а то еще заблудятся, — сказала Марья.
Когда дочь ушла с поляны, она прошла к землянке, оглядела ее и приблизилась к Никите.
— Сколько ты так живешь?
— Десять лет.
— А самому сколько?
— Тридцать один.
— И мне столько. Надо же как.
Через некоторое время после знакомства с Никитой, только муж отправился на промысел, Марья объявила детям:
— Пойдем сходим к скитнику!
Все трое насупились, но только Афонька подал голос:
— Опять? Не пойду!
— Сходим еще только раз, сынок, ладно? Ну не артачься, голубчик, — попросила Марья, обняв мальчика, и тот согласился:
— Последний раз.
Утро только началось. Отправились тут же и добрались до Никиты чуть после полудня.
— Вы пойдите поиграйте! — сказала детям Марья.
— Где тут играть-то? — заныл усталый Афонька.
— Пойдем, — сказал Гриша и увел младших с поляны.
Никита смотрел на Марью не отрываясь, опять пораженный ее лицом. Синяки исчезли, опухоль спала, очертания надбровий, носа, скул, подбородка стали плавными. Тонкой кости лицо, только желтизна его портила.
— Вот опять пришла… — пробормотала Марья. Ее слабый голос резанул Никиту по живому. И одновременно загорелась его кровь. Огонь был жгучим. Красный огонь. «Водой залить!» — пронеслось у него в голове. Эта мысль была единственной. Ничего не сказав Марье, скитник пошел прочь с поляны. Марья догадалась почему, и ее неуверенность пропала. Она направилась в ту же сторону.
Недалеко от поляны находился овраг, на дне его тек из родника ручей. Никита, спустившись к нему, омыл лицо, снял рубаху, смочил ее и мокрую натянул на себя. Когда рядом с ним опять появилась Марья, он посмотрел на нее спокойно. От его спокойствия она смешалась.
— Ты мне глаза в прошлый раз вылечил, — сказала Марья, глядя в землю. — Есть еще другое. Душа у меня болит. Вылечи мне душу. Ради детей. Детям плохо со мной.
Никита закрыл глаза. Марья взяла обеими руками его руку, поднесла к губам и поцеловала, как целуют руку батюшки. Никиту вновь ожгло. Он освободил свою руку и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Я этот огонь не хочу.
Сказал и пошел прочь. Рубаха его липла к телу. Он удалялся от Марьи, худой, длинный, чужой. Она присела у ручья и оставалась там, пока ее не нашли дети.
После того как гости ушли, Никита вернулся на поляну и сидел до ночи, прислонившись к дереву. Костер он в тот вечер не зажигал и не ел, не пил. О том, чтобы следовать заведенному распорядку дня, не могло быть и речи.
— Это хворь, — сказал он себе.
И в самом деле, на хворь это было похоже. Лихорадка, помутнение ума — словно застудился. Однако тогда в теле была боль, теперь услада. Ее вызывало видение. Оно было омерзительно.