Он утверждает, что естественное состояние всего живущего — конкуренция.
— То самое обстоятельство, что вы сидите в этом кресле, означает, что я не могу в нем сидеть, — сказал он мне. Я не указал на очевидный факт, что никто не может сидеть на двух креслах одновременно, и, следовательно, тут нет никакого элемента конкуренции. Он, казалось, прочитал мои мысли.
— А если бы в комнате было только одно кресло, мы бы находились в прямой и непосредственной конкуренции, — сказал он.
Божественный Абсорбент, может показаться, замещает жалкое состояние влюбленности, представляя идею и принцип творческого поглощения. Этот злобный сумасшедший настаивает, что если более сильный поглощает более слабого сознательно и с полным пониманием, и — более того — выполняет это как творческий акт, тогда поглощение становится действием любви: творческое поглощение равносильно любви. Он ссылается на сексуальное сношение в качестве примера.
— Двое становятся единым целым в спазме плотского удовлетворения, — говорит он. — Естественно, женщина в данном случае сильнее, и это она поглощает — принимает в себя — мужчину. Сущность сношения заключается именно в этом: делать единое целое из двух частей.
Я хотел закричать на него: «Ты сумасшедший ублюдок!», но я не сделал этого, Лучиано. Не сделал.
Женщина является более сильной! Я нахожу эту фразу весьма значимой: конечно, она сильнее, потому что она всегда была сильнее! Никто — и уж точно не его отец — не может соперничать с его Королевой Хайгейта. Ее душа поглотила его (ненавижу использовать эту фразу), словно губка впитывает воду; он существовал только для нее, и с помощью него она жила другой жизнью, не принадлежащей ей — жизнью, которую она присвоила, чтобы расширить собственную сферу влияния, которая столкнулась с пределом. Теперь может показаться, что она живет, так как сын избрал увековечить — в фактической реальности! — материнскую способность поглощать.
О, Господи, Лучиано! Какой же это отвратительный случай! Молись любому Богу, в которого ты веришь, чтобы мой профессионализм оказался достаточным для того, чтобы выдержать бешеный напор этого монстра.
Отчет зарегистрирован Лучиано Касти, главным офицером медицинской службы.
VII
Все дороги ведут в Рим
Это был Господин Эгберт. Вот кто пришел к нам на помощь. Этот тучный, одаренный, бесстыдный буффон, которого я не думал еще когда-нибудь увидеть, позвонил на следующее утро после фиаско в II Bistro.
— Мастер Эгберт! — завопил я. — Что это такое…?
— Я слышал о твоих неприятностях, мой милый мальчик, — сказал он. — Я думаю, все из нашего круга теперь уже слышали об этом. Я не буду спрашивать о деталях.
— А я не хочу снабжать вас ими. Но мне надо смываться.
— Ну, надо думать.
— И?
— Я хочу сделать тебе предложение. Ради старых времен, можно сказать.
— Эгберт — Мастер — не воображайте ни на мгновение, что мы можем продолжать с того места, на котором остановились. Все изменилось.
— Это все, что ты думаешь обо мне, сексуальный приспособленец? Мне больно, Орландо, очень больно.
— Чепуха. Я просто сказал вам, вот и все.
Повисла пауза, и я услышал гиперболизированный театральный вздох на том конце линии. Затем:
— Ты хочешь услышать мое предложение или нет?
— Конечно, хочу.
167
ОТКРОВЕНИЯ ЛЮДОЕДА
— Хорошо, почему бы нам не встретиться?
Я медлил в нерешительности.
— Вы действительно думаете, что это будет хорошей идеей? — сказал я.
— Конечно, я так думаю. Только мои самые грешные сны смягчают боль разлуки с тобой, Орландо. О, ты делаешь со мной такие безнравственные вещи в моих снах.
— Я не могу отвечать за это.