В тот же день Голуба приказал Лешке Локатору написать заявление «по собственному желанию», и на освободившуюся штатную Лешкину должность «плотник» оформил по всем правилам конторской науки Ваську Дурмашину. Тотчас же в милицию, в горисполкомовскую комиссию по борьбе с пьянством, в горвоенкомат были разосланы ответные бумаги, в которых сообщалось, что гражданин Кузьмин Василий Яковлевич в настоящее время состоит в Заготконторе на штатной должности «плотник». В результате проведенной с ним воспитательной работы встал на путь исправления и активного участия в трудовой и общественной жизни коллектива Заготконторы.
В бумаге, отправленной в милицию, Лука Петрович указал, что гражданин Кузьмин Василий Яковлевич прописан по адресу: Нижегородская, 22, где и проживает. Здесь Лука Петрович взял на свою душу небольшой грешок. Он действительно прописал Ваську в своем доме по Нижегородской, 22, но жить, естественно, ему у себя не разрешил. За прописку Васька должен был платить Луке Петровичу десять рублей ежемесячно плюс выполнять различные хозяйственные работы на приусадебном его участке.
Начало очередного этапа штатной своей трудовой деятельности Васька Дурмашина отметил широко. У кассира Риммы Белой он занял «четвертной». Таких денег в долг Римма прежде не давала даже людям с незапятнанной репутацией. Когда Васька назвал сумму, которую желал бы заиметь в долг, засиненные глаза Риммы с комьями налипшей на ресницах краски остекленели.
— Отдам пятьдесят, — шепнул Васька и подмигнул Римме.
Взгляд кассира слегка ожил, но продолжал сверлить «волка» ледяным презрением.
— Шестьдесят! — дыхнул Васька перегаром в окошко кассы.
«Откуда ты их возьмешь?» — взмахом ресниц спросила Римма.
— Да я же штатный теперь, — пояснил Васька, — зарплата моя через твои руки проходить будет.
Взгляд Риммы неожиданно потеплел. Она задумалась на мгновение, потом поманила Дурмашину к себе пальчиком, увенчанным длинным перламутровым ногтем. Васька просунул голову в окошко с надеждой.
— Сто, — пахнула духами в грязное ухо Васьки Римма.
Дурмашина ошалело крутанул глазами, будто на голову ему свалился оледенелый тройник, прошептал восхищенно:
— Ну даешь, стерва!
Рука кассирши порхнула в стол и тотчас же перед носом Дурмашины заиграла двадцатипятирублевая бумажка.
— Не… — протянул Васька, — что я себе — враг?
— Отдашь в рассрочку, — голос Риммы напоминал теперь журчание ручейка, — на шесть месяцев даю, по пятнадцать рублей в месяц. Для тебя и незаметно будет.
— Не… — упрямился Васька.
— По субботам и воскресеньям халтуру будешь иметь без вычетов, — яркие губы кассирши безбоязненно касались колючей Васькиной щеки. — Перед Лукой Петровичем за тебя словечко замолвлю…
Васька понимал, что перед нажимом Риммы Белой ему не устоять, но соглашаться на такие проценты даже видавшему виды Дурмашине было жутковато. И только когда Римма пообещала Ваське все его сверхурочные работы включать в «волчью» ведомость, дабы избавить его хотя бы частично от ненавистного исполнительного листа, Дурмашина сдался.
Широким жестом пригласил Дурмашина за собой «волков», повел их в «залу». «Зала» эта была выбрана у «волков» в громадной пирамиде ящиков. Заложив вход в «залу» двумя рядами тройников, «волки» были невидимы для постороннего глаза, сами же могли наблюдать и слышать все, что происходит во дворе. В «зале» Васька не без торжественности вручил Локатору и Цимусу по пятерке — дал в долг. Петьке Убогому отделил трешку, остальные оставил себе. Так из должника Дурмашина сразу же превратился в кредитора. Не мешкая, он тут же собрал с каждого по три рубля и снарядил Петьку Убогого в магазин.
Время было позднее, когда в контору, где дежурила Кошатница, ввалился пьяный Дурмашина. Заорал грозно:
— Ага-а! Баптистка-а! — и, схватив с плиты алюминиевую кружку, запустил ее в Пальмиру, прыснувшую под стол.
Сторож Петруничева от страха онемела и сделала лишь одну робкую попытку прорваться к телефону, которую Васька решительно пресек:
— Не шевелись, баптистка! Все про тебя знаю… Коньяк жрешь!
— Да што ты, Васек! Што ты! — заверещала Кошатница, понемногу приходя в себя. — Бог с тобой, родимчик!
— Ага, я знаю! — гремел Дурмашина. — Я все про тебя знаю! Мне Колька, сосед твой, говорил. Ты каждый день по рюмке коньяка выжираешь!
— А хоть бы и так! — перешла в наступление Кошатница. — Тебе што, свербит?