— Ну, а меня в жены взял бы, Вася?
— Не… — промычал Дурмашина, — что я себе — враг?
— Хозяином будешь в доме, — Анастасия Осиповна теснее прижалась к Васькиному плечу, — птичье молоко пить будешь…
— Ну вот еще… молоко… — Васька презрительно сплюнул.
— Машину купим…
— Машину? — в голосе Васьки послышался интерес — Какую машину?
— Новую, Васенька, легковую! — Анастасия Осиповна поняла, что нащупала слабую струнку в характере своего суженого. — У меня и гараж уже готов, Васенька. Ведь ты шофером был, с машиной обращаться умеешь.
— Умею! — подтвердил Дурмашина.
— Представляешь, — Анастасия Осиповна положила руки на плечи Васьки, — ты за рулем, в пальто с каракулевым воротником въезжаешь на базу. А рядом с тобой я, в песцовой шубке.
— Гы-ы-ы! — гоготнул Дурмашина и попытался высвободиться из могучих рук заведующей складом. — Комбикорма надо затаривать…
— Затаривай, Васенька, затаривай! — шепнула Анастасия Осиповна и закрыла щетинистый Васькин рот сухими проголодавшимися губами.
Дурмашина грузил на прицеп Володиного трактора пустые бочки заготовителей, когда его окликнул Лука Петрович:
— Эй, Дурмашина! Чтобы в понедельник с утра быть сухим и при параде! Щетину-то сбрей, орел-голубь!
— К пионерам поедем, Лука Петрович, насчет трав? — поинтересовался Васька.
— Дура! Какие зимой травы. На горисполкомовскую комиссию Ивана Александровича и меня вызывают. И тебя тоже.
— Меня-то зачем? — не столько испуганно, сколько заинтересованно спросил Васька.
— Зачем, зачем! — фыркнул Лука Петрович раздраженно. — Кто в Заготконторе пьет?
— Все пьют.
— А больше всех?
Васька польщенно потупился и губасто заулыбался.
— В прошлом годе в вытрезвителе сколь раз побывал?
— А я считал? У вас вон — бухгалтерия имеется.
— Ты вот что, орел-голубь, — посерьезнел заведующий, — кончай феню кривить, дело оглядки требует. Конечно, на комиссию лучше бы Цимуса вывести, тот знает, что сказать, но нынче в штате ты, Васька, тебе и ответ держать.
— Да что за комиссия такая, Лука Петрович? Объясни толком.
— Комиссия по борьбе с пьянством и алкоголизмом называется, — пояснил заведующий. — Чтобы таких вот, как ты дураков, к трезвой жизни приучать.
— Как это «приучать»? — насторожился Дурмашина. — На лечение, что ли?
— Нет, не на лечение, — успокоил Лука Петрович, понимая, что Дурмашину, панически боявшегося одного слова «лечение», не удастся и трактором затащить на комиссию, если он учует в ней лечебно-медицинский дух.
— Тогда как же приучать? — продолжал допытываться у заведующего Дурмашина.
— Как, как… Воспитанием. Ведется с тобой на базе воспитательная работа али не ведется?
— Само собой, ведется… — оскалился Васька.
— В чем конкретно ведется работа? — продолжал допрос-инструктаж заведующий.
— Гы… — гоготнул Дурмашина, начиная входить во вкус разговора. — Известно какая — вытрезвитель.
— Вытрезвитель — работа государственная. А вот кто с тобой в заготконторе антипьянь проводит и как, это ты знать должон, об этом на комиссии спросить могут. Известно тебе, орел-голубь, что в конторе нашей тоже комиссия по борьбе с пьянством имеется, и кто ее председатель, знаешь?
— Не… А кто? — заинтересованно спросил Дурмашина.
— Я!
Нижняя губа Дурмашины удивленно-восторженно отвисла, а Лука Петрович, довольный произведенным эффектом, рассыпался легким мелким хохотком и добродушно потрепал Ваську по плечу.
— Ты вот что, Василий: главное, лишку не болтай на комиссии. Пью, дескать, виноват. Постараюсь, мол, приложу усилие над собой, исправлюсь. Что у меня прописан — молчок!
— Ясненько.
— Не возражай, главное, никому и не хохми. А мы за тебя с Иваном Александровичем постоим как надо. В обиду не дадим, покоен будь.
Васька, почти инстинктивно улавливающий нужный ему в настроении Луки Петровича момент, преданно и даже любовно глянул в глазки заведующего, просипел просительно:
— «Чертика» бы бутылочку? А, Лука Петрович? Уж я бы для вас все, что надо! А, Лука Петрович?
— Не подведешь на комиссии?
— Да я, Лука Петрович!.. — Васька рванул на груди рубаху и грубо, но с неподдельно искренним чувством выматерился.
— Ладно, — согласился заведующий, — зайдешь ко мне в кабинет, — и строго добавил: — Только вечером, после работы.
Вечером, перед уходом домой, Лука Петрович вручил в своем кабинете и без свидетелей Дурмашине черную бутылку, заткнутую бумажной пробкой. Напомнил строго официально: