— Да, война такая альтернатива… — философски произнес Дурмашина и зевнул.
После сытного обеда, которым угостил его бригадир, начинать работу Ваське страсть как не хотелось. Все тело его ломало и ныло, будто били его накануне пьяного ногами.
— Начнем? — спросил бригадир.
— Давай, — неуверенно согласился Дурмашина.
Несколько ходок они сделали через силу. После каждой ходки отдыхали, привалившись спиной к стене хранилища. Отдыхали стоя, не разговаривая. Потом стали отдыхать реже — через две-три ходки.
Постепенно Васька вновь втянулся в этот неторопливый размеренный темп работы. Все, что его окружало, будто бы отодвинулось куда-то, ушло. Осталась лишь бесконечная вереница груженых ящиков, полутемная лестница, идущая в небо, да высокий, просторный, ненасытный вагон…
Силы и воля Дурмашины были на исходе, когда он увидел, что Антоныч, шедший с грузом впереди него, пошатнулся. Нет, бригадир не оступился, не зацепил ящиком за дверной косяк, его «повело».
— Бабоньки, смотрите-ко: Васька Дурмашина Антоныча загонял, — услышал Дурмашина.
Слова эти вдохнули в Ваську новые силы. Он рванулся, обошел бригадира перед самым вагоном, с показной легкостью швырнул тяжелый ящик вверх, проговорил, задыхаясь:
— Перекури, Антоныч. А я покудова потаскаю, — и, не дожидаясь ответа, ринулся по лестнице вниз, разгоняя старух ревом: — Дорогу, старые клячи!
В хранилище Дурмашина зацепил сапогом огрызок доски. Ударом ноги отбросил его в сторону, увидел притаившуюся к груде картофельных ростков черную бутылку. Васька раздумывал мгновение, потирая рукой грудь, в которой у него вновь что-то давило и покалывало, потом схватил бутылку в руки. Зубами вырвал и выплюнул пробку, опрокинул бутылку над широко раскрытым ртом…
Когда старухи, переговариваясь, спускались в хранилище, они не поверили своим глазам: Васька Дурмашина тяжелой поступью шел им навстречу с… двумя гружеными ящиками на плече.
В полумраке хранилища лицо Дурмашины казалось черным. Лоб и виски его переплели набухшие, вздувшиеся жилы. Васька сделал несколько шагов по ступеням лестницы и остановился, покачиваясь.
— Не дури, Василий! — крикнул Антоныч, сбегая вниз. — Бросай, говорю, не дури!
Но Дурмашина еще силился изобразить на своем лице веселую непринужденность. Хотел что-то сказать и не смог. Плечо его дернулось, осело, ящики накренились, замерли на мгновение и полетели по лестнице вниз с обвальным грохотом. Васька, будто ударили его ногой в живот, согнулся пополам, медленно опустился на ступени.
— Ой, дурак! Ой, дурак! — простонал Антоныч, подбегая. — Ой, дурак.
Васька смотрел на бригадира испуганно. Прошептал:
— Никак, сломался я, Антоныч. Оборвалось чего-т внутрях…
Антоныч рванул на Ваське рубаху, провел ладонью по мокрой его волосатой груди, стал массировать сердце. Васька откинулся на спину, запрокинул назад голову.
— «Скорую» вызывайте. Скорей! — крикнул бригадир старухам…
Оставшись на вагоне один, Антоныч долго сидел в полутемном хранилище сгорбившись. Курил, слушал взбудораженный говор старух и не мог заставить себя подняться, продолжать работу. Сил не было, выдохся вконец. Подумал, что пора ему, как и Егору, менять профессию. Антоныч злился на дурака Ваську и жалел его. И бригаду свою жалел, которая рассыпалась сегодня так легко и просто.
Бригадир поднялся, бросил и затоптал окурок. Решительно склонился над ящиком, шевельнул его, просунул под углы одеревеневшие пальцы, рванул ящик на себя.
— Антоныч! Никак вагон грузить надумал? — крикнула тетка Фрося. — Один-то одинешенек! Ошалел мужик!
Бригадир подкинул ящик к груди, прижал его к доскам отсека, присел, изловчился, взвалил на плечо. Постоял немного, тяжело дыша, уперся одной рукой о колено, согнулся и, придерживая ящик второй рукой, мелкими частыми шажками плавно и быстро пошел вверх, к вагону.
Возле вагона Антоныч увидел несколько молодых здоровых мужиков и совсем почти не удивился, узнав среди них Федора и Степана.
— Ну, что я тебе говорил? — прогудел Федор, поворачиваясь к Степану. — Один грузит. Такая вот натура…
Федор со Степаном сняли с плеча бригадира увесистый ящик, швырнули его в вагон, Федор скомандовал:
— Четыре человека наверху оставайся, остальные — вниз. А ты, Антоныч, шабаш. Без тебя управимся. Это ребята знакомые из общежития стройуправления. Уговорил помочь, — и тихо добавил: — Дурной ты мужик, Антоныч. Ой, дурной!