Если Антоныч со своими грузчиками помогали комиссии разбираться в делах заведующего, то «волки» этого делать не спешили, исключая Петьку, который открывал ревизорам все новые и новые тайники Луки Петровича. Вечерами «волки» собирались в конторке и, уже не страшась Голубы, оживленно обсуждали итоги дня.
— Это надоть, как Антоныч Луку Петровича прижал, — верещал Цимус. — Такая голова была у Луки Петровича.
Петьку Убогого, который помогал ревизорам «топить» заведующего, «волки» не осуждали и не поддерживали. Но каждый новый наступающий день они ждали теперь с интересом и даже пить стали меньше.
Васька Дурмашина вышел из больницы в самый разгар ревизии на базе. Возвращение его в Заготконтору прошло как-то тихо, незаметно. Внешне Васька сильно изменился. Вместо губастой, кирпичного цвета, морды была теперь у него бледная плоская физиономия с серовато-желтыми пятнами под глазами. Пострижен Васька был под «полубокс», оголенные от длинных косм уши его стояли торчком. Но самым новым и непривычным в обличье Дурмашины было то, что исчезли с его ног неизменные резиновые сапоги с мушкетерскими отворотами, которые всегда придавали ему вид человека, уверенно стоящего на земле. Сейчас на ногах его чернели старомодные полуботинки на резиновой подошве. Над ними полоскались серые хлопчатобумажные штаны. И пиджак на Ваське был необычный, сшитый из больничного байкового одеяла.
Стараясь ни с кем не встречаться, Дурмашина прошмыгнул в конторку, постучался в дверь заведующего.
Лука Петрович встретил Ваську хмурым взглядом.
— Здорово, Лука Петрович, — прогудел Дурмашина, — вот, пришел я…
— Вижу, что пришел. Чего надо?
Дурмашина помялся нерешительно, проговорил:
— Расчет думаю взять у вас, Лука Петрович. В автохозяйство на курсы пойтить.
— Расчет! — фыркнул заведующий. — Давно рассчитан ты, орел-голубь. Заплати долги и катись на все четыре стороны.
— Как же так, Лука Петрович? — обиделся Васька. — Я на работе пострадал, а меня и уволили. Не по закону это. Я жаловаться буду.
— Жаловаться?! — заведующий с искренним изумлением уставился на Дурмашину. — Ты — жаловаться?
— Я, — неуверенно подтвердил Васька.
— Так ты, орел-голубь, на работе пьян был, когда пузо твое лопнуло. На тебя в больнице экспертиза составлена. — Голуба смотрел на Дурмашину насмешливо.
От непривычного жутковатого слова «экспертиза» Ваське стало не по себе, но вида он не подал.
— Почему я сломался, Лука Петрович, не знаешь? — Дурмашина придал своему голосу многозначительную таинственность. — Куда ремень-то наш новый от транспортера девался? Не на лимонадный завод уплыл?
— Вот оно что… — заведующий откинулся на спинку стула и посмотрел на Дурмашину так, будто видел его впервые. — Значит, ты про ремень Антонычу капнул?
Васька тут же пожалел, что сболтнул про ремень, и понял, что терять ему теперь нечего.
— А хоть бы и я, Лука Петрович, — проговорил он с вызовом.
Заведующий вдруг преобразился: подобрел, размяк, распластался на столе руками. Проговорил скорбно:
— Эх, Васька, Васька! За мою-то любовь, доверие… От кого-кого, а от тебя не ожидал! Да ты садись, Василий!
— Ничего, постою, — Дурмашина не сводил настороженного взгляда с лица заведующего.
Лука Петрович сдвинул бумаги на край стола, повернулся на стуле, открыл железную дверцу сейфа.
— Я все… Завязал! Альтернативу не употребляю! — поспешно проговорил Васька, увидев в руках Голубы бутылку.
— Я тебя разве угощаю? — удивился заведующий.
— Это я так… к слову, — Васька смутился.
— Садись! — уже строго приказал Голуба.
Васька присел на край стула, отвел взгляд от бутылки в сторону.
— Эх, Васька, Васька, орел-голубь! Тебе ли на меня обижаться, — душевно проговорил заведующий и хлопнул Дурмашину по плечу ладонью. — Я ли тебе добра не делал? От бумаг разных спасал, от долгов, от тюрьмы. Возьмем прописку хотя бы. Прописал я тебя у себя?
— Прописал, — согласился Васька.
— Получил я с тебя хоть рубль за это?
— Откуда…
— А сколько должен ты мне, Василий?
— Почем я знаю…
— То-то, орел-голубь! А мне туго пришлось, так ты на меня груз рушишь.