В один из дней я гуляла в Фестивал Гарденс вместе с Флорой и кормила уток. Там я повстречалась с Виндхэмом, прогуливающимся вдоль берега реки с Эдмундом Карпентером. Виндхэм познакомил нас, и вместо того, чтобы продолжить свою беседу, они принялись развлекать нас с Флорой. Эдмунд даже купил Флоре мороженое в киоске около театра, и мы сели отдохнуть на парковую скамью, пока она ела его. Я была счастлива сидеть, ни о чем не беспокоясь, просто греясь на теплом солнышке. Во время беседы у меня сложилось твердое убеждение, что Эдмунд уже слышал обо мне, потому что относился он ко мне со смесью уважения и одновременно словно намекая на что-то. За чаем в тот же день, когда Флора увиделась с Дэвидом, они принялась болтать о «дядях», угостивших ее мороженым, но Дэвид, к счастью, пропустил все мимо ушей.
Второй случай произошел однажды вечером, когда я ожидала Дэвида возле двери на сцену: мы собирались на обед с приятелем, который специально приехал, чтобы посмотреть спектакль. Я читала объявления на зеленой доске, и только дошла до списка занятых в «Клене», когда появился Джулиан и поприветствовал меня.
– Хэлло, – сказала я. – Как ваши дела? Давненько мы не виделись.
– Все в порядке, – ответил Джулиан. – Надеюсь. Хотите фруктовую жвачку?
Я взяла жевательную резинку и спросила:
– Как дела с «Кленом»?
– И не спрашивайте, – мрачно откликнулся он, – Я понятия не имею, о чем эта пьеса. У меня там всего две строчки. Знаете, какие? Я говорю: «Самое важное, что вам надо знать: он не будет связываться с лошадьми» и «Простите, мадам, кажется, вы потеряли это в саду». Правда, смешно?
– Вы заняты в дубляже? – спросила я, угадав, что необходимо спросить об этом, и Джулиан немного просветлел:
– Я буду дублером Дона. Я выступаю его дублером в каждом спектакле, но он еще ни разу не дал мне возможности заменить его. Да этого никогда и не случится. Он здоровый, как лошадь, а послушать его, так будто вот-вот умрет. Он всегда посылает ко мне своего гримера с запиской, чтобы я заменил его после антракта, но ничего подобного ни разу не происходило.
– Бедный Джулиан. Все же, это, надеюсь, ненадолго?
– Не знаю, что я буду делать, когда уеду отсюда, наверное, мне не удастся получить другую работу.
– Так все говорят.
– Послушайте, Эмма, вы случайно не знаете дальнейших планов Виндхэма?
– Понятия не имею.
– Просто я подумал, что при случае вы могли бы намекнуть ему обо мне… говорят, в конце сезона кого-нибудь из нас возьмут в Лондон. Ничего не слышали об этом?
– Ничего, – твердо ответила я, а Джулиан подмигнул мне. Он дал мне еще одну пластинку жвачки и ушел переодеваться, но, кроме жевательной резинки, он дал мне пищу для размышлений. Кажется, моя жизнь перестала быть тайной, превратившись в объект всяких домыслов: у меня появилось ощущение, что моя связь с Виндхэмом станет достоянием гласности раньше, чем между нами действительно произойдет что-то существенное.
Но окончательным откровением для меня стало событие, никак не связанное с театром; все произошло накануне премьеры пьесы Карпентера. Вечерами Виндхэм не мог много над ней работать, так как большинство актеров было занято в представлении, поэтому он пригласил меня поужинать с ним. Возвращаться ему нужно было часам к десяти, чтобы снова прорепетировать сцену с Питером Йитсом, поэтому мы не отправились подальше, как обычно, а отъехали всего миль на семь от города: еще один симптом растущей неосторожности. В ресторанчике никто из знакомых нам не встретился, мы устроились за столиком и принялись за привычную для нас игру с заказыванием блюд и обсуждением выбора вин. Частые встречи за обеденным столом помогли нам поближе познакомиться и узнать вкусы друг друга, поэтому мы вели себя подобно старой семейной паре, отговаривая друг друга брать креветки или картофель с очаровательной заботливостью. Это место, однако, отличалось от наших обычных прибежищ: оно скорее напоминало большой сарай или амбар, украшенный седлами, вожжами и лошадиной сбруей. Заправлял всем веселый усатый военный. В меню был только бифштекс, и когда его подали, порция оказалась огромной, а вкус отдавал убоинкой. Я пожаловалась Виндхэму, который сказал, что во всем виновато мое слишком чувствительное небо, привыкшее к замороженному мясу. Я возразила, что с моим небом все в порядке, а странный привкус присутствует потому, что скотину забили, видимо, недавно. Я продолжала жаловаться на преобладание мясницких лавок в округе, а Виндхэм спросил меня, была ли я когда-нибудь на мясном рынке, и описал мне его в подробностях:
– Когда-то я часто посещал его, – сказал он, – Когда был мальчиком.
Я не стала ловить его на слове. Вместо этого я вспомнила о своих собственных посещениях окрестностей Челтенхэма, когда была ребенком, и как мы ездили верхом, подобно остальным девочкам, принадлежащим к среднему классу. Мы немного поговорили об этом и о том, почему девочкам приходится дольше привыкать к седлу, чем мальчикам, и так далее. Мы уже доели наши бифштексы и держались за руки, глядя друг на друга. Я заметила, что, как ни странно, когда-то я помнила каждую деталь лошадиной сбруи, каждую часть тела лошади и даже их болезни: хромота, надкостница, сап, ценуроз, колики и прочее. Внезапно, отведя глаза от настойчивого, пронизывающего взгляда Виндхэма, я случайно посмотрела через его плечо и увидела Мери Скотт и ее мужа, Генри Саммерса. По крайней мере, я решила, что это ее муж: надеяться на нечто иное не приходилось.
Не знаю, что именно отразилось на моем лице в тот момент, но я почувствовала, что краснею, и Виндхэм тут же спросил:
– Что случилось? Кого ты увидела?
– Никого, – ответила я. Это моя старая школьная подруга.
– Тебе лучше отпустить мою руку, – заметил он, но я вцепилась в нее еще крепче.
– Это не имеет значения.
– Где они?
– Прямо за тобой. Не оборачивайся и не смотри.
– Ты тоже не смотри на них.
– Не получается, – я попыталась перевести взгляд на скатерть.
– Кто они такие? – спросил он, и я попыталась объяснить, кто такая Мэри и что она собой представляет.
– Не понимаю, – продолжала повторять я, – не понимаю, что она делает в подобном месте. Здесь все выдержано в милом, старинном, несколько вульгарном вкусе, это совершенно ей не подходит.
– Но в чем дело? – продолжал выпытывать он, когда я рассказала о ней все. – Не вижу ничего страшного в вашей встрече, тем более, ты больше не общаешься с ней.
– Я знаю, что ничего страшного. Просто она будет шокирована. Видишь, что на мне надето? Ты знаешь, что это такое?
– Что?
– Детское платьице с передником.
– Ну и что?
– Это моя старая школьная форма. Я носила ее в шестом классе. Она кажется такой уродливой, такой дешевой и уродливой, совсем не подходящей для подобного места.
Виндхэм расхохотался.
– Хохмачка, – сказал он. – То-то я гадал, кого ты мне напоминаешь. Знаешь кого? Первую красотку института благородных девиц.
– Это Мери, – откликнулась я, не зная, смеяться или плакать, – Это она была первой красоткой, а не я. Я была отличницей, а она – первой красоткой.
– Тогда зачем ты это надела?
– Не знаю. Вещица показалась мне довольно симпатичной. Такой красивый бутылочно-зеленый цвет.
В этот момент я снова посмотрела на Мери и она встретилась со мной взглядом. Она улыбнулась и помахала рукой. На выходе мы миновали их столик. Я ненадолго задержалась, она познакомила меня со своим мужем и спросила, как я поживаю, как дети, и извинилась, что больше не навещала меня.
– Ты обязательно должна приехать к нам, – сказала она, – но, понимаю, ты постоянно занята с детьми. Возможно, легче мне будет как-нибудь заехать к тебе.