– Да, Вы не знали. Не перебарщивайте.
– Прощу прощения. Это было вторжение на личную территорию. И… Все же? Не стану затевать спор, похоже, вы не намерены менять свою позицию, но Вы ведь не станете отрицать, что существует множество примеров благороднейших женщин, имена которых настолько очевидны, что я не стану утомлять Вас перечислением?
– Отрицать не стану.
– Тогда, почему Вы настолько категоричны?
– Я пошутил, – ответил Адонис.
– Я не такой узколобый. Я, например, люблю свою мать. И сестру. Воспитываю из нее человека.
Было очень неловко. Ане даже показалось, что он начал подозревать, что Морг Ан – девушка, и это была провокация. Черт, как глупо. Или действительно пошутил? Но как-то странно, все равно.
– Отходил за зеленым чаем. Я иногда восхищаюсь женщинами. Как просто им, наверное, жить, – ответила Аня спустя некоторое время.
– И я пью зеленый чай. Хм... Просто? Думаете?
– Угу. Весьма.
– Какая уверенность – как для кого-то, кто никогда не был женщиной… }Должен отметить))
Аню бросило в жар. Нет, ну это уже слишком. Девушка тут же взяла себя в руки. Не пойман – не вор! Предполагать можно все, что угодно. Если он ее провоцирует – значит, не знает наверняка, не уверен. А это лучше, чем если бы он знал точно.
– А я был женщиной, – ответила Аня.
– А что потом?
– А потом не был. В меня молния ударила, и я поменял пол.
Аня совсем успокоилась. Все будет хорошо. Её еще никто не обыгрывал.
Они обменялись почтовыми адресами и договорились отправлять друг другу письма раз в два месяца, вне зависимости от того, общались ли они в этом месяце или нет, и каждое новое письмо не должно быть ответом на предыдущее. И ни слова в переписках о своей реакции. Просто кусочки историй, без начала и без конца, вырванные из контекста, такие себе отрывки-сиротки, которые могли себе позволить все что угодно.
Это было, разумеется, опасно – ведь он мог бы приехать, например. Хотя Аня слишком в этом сомневалась, он слишком рационален – предупредил бы, и она нашла бы отговорку.
За все время их общения Ане пришло четыре письма… Но лучше всего характер их общения, да и самого Адониса раскрывает первое из писем, }а потому именно о нем будет упомянуто.
Адонис фотографировал на ломокамеру и прислал конверт с 33 фотографиями. И всего одна фраза – найди закономерность. Задача была не из простых. Аня возилась с письмом несколько часов, но никак не могла понять, в чем же дело.
Фотографии можно было поделить на три группы по одиннадцать – пальцы, книги и фигурки из сыра. Аня решила для начала разобраться с группой пальцев – на каждом фото на ладонной поверхности пальцев были нарисованы человечки с разным выражением лица и разных цветов, но трижды встречалось такое положение среднего и указательного пальца, что получалась V, и на всех этих фото человечки были, скорее, веселые, а на остальных точно – грустные.
На фотографиях сыра – каждый кусочек сыра был подписан, прямо на сыре фиолетовой ручкой было выведено порядковое число – один, два, три и т. д, фотографии были абсолютно идентичными, но сыр отличался по кол-ву дырочек.
Если посчитать количество дырок и записать числа в таком порядке, как они были указаны, получалось:
790 58 163 52 49
С этим Аня разобралась быстро и перешла к группе страниц.
При ближайшем рассмотрении оказалось, что это были страницы из сборника Есенина. Одиннадцать стихов. Вверху, на каждой из страниц, название было обведено красным карандашом. В одном из стихов было обведено слово «первый». Да, он любил Есенина – это Аня знала, хотя любви этой не разделяла. Ничего душевного в нем не видела. Она вообще не любила стихи – бессмысленные словоформы, где форма зачастую важней сути. «Пф…» – думала она…
Итого, внимательно прочитав все, пытаясь вникнуть в смысл – может, они взаимосвязаны по сюжету – но, не обнаружив схожести, Аня выписала все названия стихов на листик, но получалаь белиберда, и никакой закономерностью и не пахло! «”Первый”? Что же значит “первый”?» – думала она. Попробовала прочитать первое слово в каждом стихе – опять-таки, бессмыслица. Аня уже почти готова была оставить в покое загадку, но внезапно воодушевилась и попробовала переписать первые буквы из всех названий – получилось «цясемещеидж».
«Жди еще месяц!» – поняла она. Поняла так быстро, потому что порой, убежденная в том, что не использует свой мозг и на десятую долю от возможного, тренировалась в письме задом наперед и двумя рукам одновременно, прогресса достигала крайне медленно, но приятное щекотливое изнеможение после 10 минут усиленной мозговой деятельности доставляло ей удовольствие.
Итак, жди еще месяц, непонятный номер и три vvv. И ни единой возможности это обсудить – прекрасно!...
Аня слово сдержала, и, подавив свое любопытство, никак не давала понять, что получила письмо. А сама отослала ему свой «яойный» рассказ. Почему-то Ане нравился именно «яой».
Героев она обычно заимствовала в чьих-то вселенных, но иногда выдумывала сама. Этот рассказ она посвятила Адонису. Это было очень… рискованно. Он мог бы не понять. У них были странные отношения, достаточно двусмысленные, но в такой степени, в которой позволяют приличия между двумя неопределившимися юношами, чья витиеватость и склонность к самокопанию – скорее бремя, чем повод для гордости.
Аня не знала, как Адонис относится к подобному. Напрямик они никогда не касались таких тем, конечно, было очевидно, что это – не просто дружба. Да и дружбой не назовешь… Но готов ли был Адонис это признать? Воспринимал ли он это так же, как и она? Или, может быть, это просто было для него интеллектуальной отдушиной? Если было, Аня не могла понять. Но она любила риск. В конце концов, она знала, что в силах прекратить любую игру, даже крайне интересную, и идти дальше. Она сильная девочка.
И все рано или поздно заканчивается... Аня прислала ему рассказ с типичным сюжетом – мальчик сирота, который знакомится с самураем, он старше его на 10 лет и просит быть его наставником. Самурай ищет медальон, потерянный им когда-то давно, и мальчик отправляется в путь с ним. Им приходится многое преодолеть вместе, а главное – преодолеть самих себя, ведь не так-то просто признаться себе в том, что ты чувствуешь нечто… не совсем подобающее и ничего не можешь сделать с этим.
Аня перечитала свой любимый отрывок.
«Чувство, которое родилось между ними, крепло с каждым днем, и однажды мальчик, неожиданно для самого себя, поцеловал сен-сея прямо на рыночной площади. Этот необдуманный поступок стоил жизни }двум задирам, которые плюнули в их сторону и загыгыкали, и оскорбили тем самым их честь. Пришлось удирать оттуда и снова отправляться в путь. Они шли молча, а потом самурай вдруг сорвался и дал мальчику пощечину, голова мотнулась в сторону от сильного удара, вниз по подбородку медленно текла тоненькая струйка крови, а мальчик смотрел своими ясными огромными глазами на своего сен-сея, и в них совсем не было страха.
– Ударьте меня еще, мастер. Если Вам станет легче, – совершенно спокойно сказал он.
И мастер снова замахнулся, но не смог ударить. В бессильной ярости сжав кулаки, он зажмурил глаза. Мальчик подошел к нему и обнял.
– Я с Вами, мастер. И это – самое главное.
И, замешкавшись на долгое-долгое мгновение, мастер все же обнял его, и так они и стояли посреди поля, обнявшись и забывшись, и впервые за долгое время на лице у самурая появилось умиротворение».
На секунду, вспомнив конец истории, Аня даже пожалела, что отправила ему это. Но тут же одернула себя – нечего жалеть о том, что сделано.
И все же интересно – поймет ли он? Но, как тут не понять, если в конце, когда они находят медальон, оказывается, что внутри изображен горицвет весенний. Реакцию на рассказ она так и не узнала, так же, как и не узнала, было ли письмо прочитано вообще.
В следующем письме ответа на загадку не было, и Аня решила забыть об этом, потому что тешить самолюбие Адониса тем, что ее мысли заняты его забавами, она не желала, даже несмотря на то, что он об этом и не подозревал.