Что, думаю, Косте уже нравится Юров? В городе не нравился, а теперь он готов с ним дружить? Да лучше бы он с Лёней подружился! Он же мечтал встретиться с ним! Какая разница, как его зовут на самом деле? В любом случае — вечером он здесь появится. Во дворе напротив — у них же тренировка…
Только бы не уехали мы отсюда слишком рано…
Я говорю:
— Тебе всегда чего-то не хватает. Теперь к Юрову, в город хочешь! А Ленчик тебя вчера звал тренироваться — ты не пошёл…
А Костя:
— Я и говорю — влюбилась ты в этого Лёнчика!
Любовь
Вот и поговори с нердом. Или с нёрдом.
Тем более, Анна Ивановна вышла в огород.
Она мельком глянула на нас, сказала каким-то своим мыслям «угу» — и принялась полоть соседнюю грядку.
Дело у неё двигалось быстро. Гораздо быстрее, чем у нас. Ей не надо было смотреть, что дёргаешь. Пальцы находили сорную траву сами, без помощи глаз. Точно её руки живут сами по себе.
Тут я подумала, что руки у неё, как ни посмотришь, всегда грязные. Вымоет их иногда — например, чтобы на стол накрыть — а после обеда бегом снова пачкать в земле.
Наверно, так будет, пока на землю не ляжет снег. Снег белый, руки он него не грязные…
Я спросила:
— Анна Ивановна, а что вы станете делать зимой?
Думала, она ответит:
— Зимой я читаю книжки. Вышиваю салфетки. Выпиливаю лобзиком.
Но она сказала:
— Это ты угадала. Скучно зимой в деревне.
И стала жаловаться на своих внуков, что они ни разу не приезжали на зимние каникулы. А ведь какие горки у них здесь, и какой чистый снег…
А после сказала, что их и летом к себе не дозовёшься. Вот мы, спасибо, приехали.
Так и сказала — спасибо.
Когда мы сели обедать, залаяла Пальма. Анна Ивановна выскочила во двор, а после вернулась и говорит:
— Ленка, выйди давай. Только смотри — недолго. Я мамке обещала, что не пущу к Лёнчику, если придёт он…
Лёнчик топтался у забора. Я подошла — он достал из кармана что-то белое, смятое. Ворох искусственных блестящих кружев. И этот ворох в его руках распался надвое и оказался бантами, какие бывают у первоклассниц. Теми бантами, про которые его мама говорила, что их никто не купит. И их засидят мухи.
— Это — тебе на память, — сказал Лёнчик.
И больше он не знал, что говорить. И я не знала.
Мы постояли ещё, потом я спрашиваю:
— Ну я пойду? А то мне велели, чтоб недолго…
Он протянул руку и схватил меня за край футболки. И, запинаясь, стал говорить, что если бы он стал играть в тазоголовых под своим именем, то мы бы смогли сразу его найти.
— Нет, правда, — доказывает. — Вам любой в деревне сказал бы, где живёт Лёня Светиков.
Я плечами пожала. Это же здорово, когда можешь назваться, как захочешь! А он стоял и оправдывался.
— Я ведь однажды чуть не рассказал… Мало ли, ведь друзья. Думаю: возьму вот и скажу: давай уже, мол, настоящими именами друг друга называть!
— Вот и сказал бы! — отвечаю.
А Лёнчик:
— Я подумал: а вдруг он спросит, отчего я сперва Макаром-то назвался. Как объяснишь? А после ещё он говорит: «Ты, Макарон!» И меня тут обида взяла. Это отец, что ли, Макароном был?
Тут он вздыхает:
— Я не знал, кем записаться в игре, и у меня само получилось. Я первое время думал, как же странно — что отца теперь нет. Велосипед разобранный остался, мы вместе разбирали… Я его собрал, потом.
Тут я почувствовала боль.
Как будто — в руке.
Откуда?
Я опустила глаза. А это Лёнчик схватился за перекладину калитки. Сжал тонкую рейку со всей силы. Костяшки пальцев побелели. Это ему, выходит, больно? Или мне?
Я погладила его руку, и он ослабил хватку. Кисть руки стала мягче, и в ней по жилкам снова потекла кровь.
И сразу стало легче. Мне? Или ему?
Он благодарно глянул на меня и говорит:
— Это потом Петровы своего ребёнка назвали Макаром… Петровы — двоюродные мне. Мамка ходила, просила их, в память об отце. Они сперва хотели — Робертом…
И тут он, наконец-то, улыбнулся. Видно, представил себе этого Макара.
Я тоже представила мальчишку, которого мы видели зимой, когда ходили к маминой подруге, тёте Юле, с погремушкой и каким-то одеяльцем.
Это называлось — поздравить с новорожденным. Новорожденный кряхтел и пожимался, освобождая ручки из пелёнок, и у него было такое выражение лица, как будто он занят очень трудным и важным делом. От пелёнок и от самого новорожденного шёл мягкий, парной запах.
И я точно вдохнула его снова.
И представила, как маленький Макар вылезает из пелёнок. Почему-то я видела, что волосы у него тёмные и густые. А у тёти Юлиного ребёнка были мягкие, прозрачные кудряшки.