Майор Окунев, порывшись в своей планшетке, вытащил оттуда карту. Она вся была размечена кружками и стрелками и какими-то знаками, проставленными толстым чёрным карандашом майора.
— Узнаю наш район! — воскликнул Петушков, стоявший рядом. — Вот метро, вот ещё одна станция, а это, наверно, наш дом, а это какое озеро и река впереди?.. Ха… фе… ль! — прочёл он и спросил у майора, что это за крепость обведена кружком в северном углу карты Берлина?
— Эта крепость Шпандау. Вот только, товарищ сержант, карту начальника разведки дивизии не каждому дано смотреть, — строго произнёс Окунев.
— Виноват, товарищ майор, случайно получилось, вы раскрыли, а я рядом, — оправдывался Петушков.
— Ладно, ладно, — махнул рукой Окунев. — Теперь у меня к тебе, Петушков, будет один вопрос, как к разведчику опытному, со стажем, и к Сергею Михайловичу, и к уважаемому капитану. Вопрос такой: откуда немцы группами по пятнадцать — двадцать человек проникают в наш тыл?
— Какие группы? — удивился Сергей.
— Отмечено несколько случаев нападения на огневые позиции нашей артиллерии, на маши обозы. Мы тут прочесали два-три, так сказать, тыловых квартала — результатов нет, — пояснил Окунев, — противник внезапно появляется, ночью, конечно, и так же внезапно скрывается. Привидений тут не должно быть. Как считаешь, Самсонов?
— Диверсанты, — хмуро произнёс Самсонов и таким тоном, словно бы он ничего странного не видел в том, что в русском тылу появляются диверсионные группы немцев. — Берлин — большая деревня, разве тут негде пролезть через дырки в развалинах метро, да и по крышам даже могут перебежать.
— По крышам они не летают — не ангелы, а вот насчёт метро, если дыра есть — её надо найти и заткнуть. Это вам задача на сегодняшний вечер. Я думаю, Илья Ильич, надо бы опытному разведчику поручить это дело, у которого был бы орлиный острый глаз. В помощь ему человек пять — восемь, на тот случай, если столкнутся вдруг с группой немцев.
— Эх, нет у нас старшины Бурцева. Вот кто любил такие задачи, — сказал Самсонов. — Ну что ж. Найдём этот потайной ходок. Кто у нас может Бурцева заменить? Петушков — вот кто! А группу сопровождения надо поручить младшему лейтенанту Свиридову. Найти, устроить потом засаду и в бою уничтожить.
— Правильное решение, утверждаю. Сергей Михайлович, давай действуй. За „языка“, что притащил третьего дня, медаль тебе обеспечена, а это задание тянет на „Звёздочку“ и тебе и Петушкову. Слово Окунева — железо!
Он подошёл и похлопал Сергея по плечу резко и довольно больно. Жест этот должен был выражать поощрение, а вместе с тем бурное проявление эмоций у Окунева носило, как ни странно, черты флегматичной снисходительности. Откуда оно проистекало, в этом Сергей ещё не успел разобраться. Душевных застёжек Окунев хранил немало, при своей общительности и словоохотливости он был, конечно, куда более скрытен, чем молчаливый и сдержанный Самсонов.
— Смотри сюда, Сергей Михайлович, — Окунев снова раскрыл свою карту, — давай прикинем — вот места, где отмечались нападения противника, — карандаш Окунева очертил несколько кружков.
На карту теперь смотрели и Самсонов и Петушков. Сергей мысленно представил себе близлежащий район города.
— Вот подозрительные места, — продолжал Окунев, — вот эта улица, под ней проходит линия метро, и вот эта. И там и здесь станции подземки. Однако они охраняются. И всё-таки осмотрите их. А также обшарьте все подвалы и все переулки в указанном районе. Если нет вопросов, то у меня всё. Желаю успеха!
Окунев ушёл, а Сергей и Петушков начали быстренько собираться в разведку, отобрав себе в помощь на всякий случай ещё пять солдат.
— Много не надо, не числом тут брать, смекалкой, — рассудил Петушков, и Сергей согласился с ним.
Они надели маскхалаты, сдали документы, взяли гранаты, автоматы и каждый по фонарю. Посидели с полминуты друг против друга, как бывало в довоенной жизни перед всякой дорогой, помолчали, встали и пошли. И Сергея обрадовало то, что сердце его лежало в груди тихо, совсем спокойно и ничем не выдавало себя, не то, что раньше, когда и в дороге, и перед сборами Сергею всегда хотелось помять грудь и растереть кожу ладонью.
„Молодец, привыкнешь!“ — похвалил он своё сердце и, довольный, улыбнулся.
Пока в ближайшем своём „тылу“ они осмотрели всё, что внушало хоть какое-нибудь подозрение, прошло полтора часа.
Сергей чувствовал усталость от бегания по лестницам, лазания по тёмным норам бомбоубежищ, по траншеям, вырытым немцами для обороны и сейчас полуобвалившимся и измятым гусеницами танков.
Солнце садилось за высокие дома города, когда разведчики закончили осмотр всех подвалов во всех переулках в районе, указанном им Окуневым. Сергей с лёгкой завистью и удивлением посматривал на Петушкова, глаза которого горели охотничьим азартом и сам он выглядел совершенно „свеженьким“.
— Ты что, совсем не устал? — спросил Сергей.
— Устал, конечно, — сказал Петушков, покосившись на мокрый от пота лоб Сергея, — только ведь надо искать, искать! У меня, товарищ лейтенант, сердце за войну такой стал высокочувствительный орган, что даже удивительно. Прямо как собачий нос, всё чувствует, только сказать ничего не может.
— Ну и куда оно сейчас указывает? — спросил Сергей, улыбнувшись, потому что ему нравился Петушков, чьё простодушие было основано не на глупости, а на душевной широте и отзывчивости. Подобно Бурцеву, Петушков был искренен, а на фронте Сергей вслед за храбростью выше всего ценил это качество солдатской души.
— Я думаю, теперь надо подаваться нам к метро.
Больше некуда. Ведь линии-то идут от центра в наш тыл, — сказал Петушков.
Так и сделали. Когда разведчики подошли к открытому входу в метро, их окликнули по-русски: „Стой, кто идёт?“
Оказывается, это наши бойцы стерегли проход в метро. Сергей подошёл к старшему и узнал, что солдаты вот уже полтора суток сидят тут в засаде, но за это время ни один немец из-под земли здесь не вылезал.
— И всё-таки, товарищ лейтенант, обследуем метро, — настаивал Петушков, — чтобы уж, как говорится, совесть была чиста…
Сергей предупредил старшего патрульного и своих разведчиков, чтобы, если из тоннеля послышится какой-нибудь шум, сразу спускались вниз.
Сергей вскинул автомат на руки, первым полез в тёмное нутро станции, выглядевшей мрачным подземельем с устоявшимися запахами ржавчины, сырости, размокшего цемента, гари и дыма, которые после боя ещё не выветрились отсюда.
На ступеньках лестницы то там, то здесь валялись неубранные трупы немецких солдат, через которые перепрыгивал Петушков и брезгливо, широко расставляя ноги, перешагивал Сергей. Лестница оказалась короткой, и Сергей вскоре увидел выщербленный снарядами серый бетон перрона, около которого одиноко торчали три вагона, освещённые тонким, как белая рапира, лучом света. Он пробивался через пролом в потолке, — должно быть, от фугасного снаряда.
Этот предзакатный пучок света был как бы последним световым шлагбаумом, отгораживающим станцию от пугающей темноты и тишины тоннеля.
Влезать в тоннель было жутковато. Сергей не мог унять лёгкой дрожи, внезапно охватившей его.
На перроне он взглянул на часы и запомнил время. Было ровно 19 часов 30 минут. Через полчаса, если не торопясь шагать по тоннелю, они очутились бы в зоне, занятой противником.
В тоннеле Сергей переговаривался с Петушковым очень тихо, боясь, что даже шёпот может их выдать немцам.
Берлинская подземка не нравилась Сергею. Правда, он видел её сейчас полуразрушенную и в разбитом многомесячными бомбёжками городе, но, даже очистив её в своём представлении от всех этих обломков и грязи, Сергей не мог её поставить рядом с вестибюлями-дворцами московского метрополитена.
„И что это за вход на перрон! Точно как в Москве у нас лестницы в общественные уборные“, — хотелось ему сказать Петушкову, который, чуть согнувшись, двигался впереди шага на четыре, как и полагается солдату, оберегающему своего командира от всяких неожиданностей. Сергей был уверен, что Петушков так же брезгливо и с чувством превосходства относится к немецкой „метрошке“, да и ко всему мрачному „населённому пункту по имени Берлин“, как любил выражаться майор Окунев.