— Спокойнее, — сказал Зубов Лизе, почувствовав её тревогу, и мягко сжал ладонью кисть руки.
Вендель вернулся и доложил, что письмо у него принял обербаурат Кох, прочёл и заявил, что передаст коменданту, а ответ будет через два часа.
— Пусть совещаются, мы подождём, — сказал Зубов. И они снова вернулись в дом разведотдела.
Сюда всё время кто-нибудь звонил или приходили немцы всё с той же просьбой пощадить цитадель, а то и со своими бедами и нуждами, перепутав разведотдел, к которому они уже протоптали дорожку, с комендатурой, только-только начинавшей действовать в Шпандау.
Через некоторое время позвонил сам член Военного Совета фронта. Полковник Рыжих вытянулся у стола с трубкой в руках.
— Сделаем всё возможное, товарищ генерал-лейтенант, — громко и чеканно несколько раз повторил Рыжих. — Есть максимум терпения. Да, привлекаем местное население… — Он взглянул на справку, написанную для него Лизой. — По МГУ выступили уже тридцать семь местных жителей. Проявляют, проявляют активность. Немцы — они быстро ориентируются на новую волну…
…Прошло время, которое комендант цитадели взял себе для ответа на письмо-ультиматум, и Рыжих снова отправил Зубова и Венделя к воротам крепости.
Лиза получила приказ продолжать вещание по МГУ. Но прежде она в третий раз подошла к воротам цитадели, увидев на этот раз встречу Зубова и Венделя с самим комендантом Юнгом.
Это был грузный человек в сером полковничьем мундире с брюзгливо отвисшими щеками и водянистобеспощадными глазами, делавшими его похожим на Геринга. Появился он перед парламентёрами довольно странным способом… спустившись по верёвочной лестнице с балкона цитадели.
Такой же "цирковой номер" проделал и Кох, щуплого вида военный чиновник с белёсыми бровями и острым, как нож, профилем.
Оба они заявили Зубову, что лично могли бы капитулировать хоть сейчас. Но должны на это получить согласие со стороны всех руководящих офицеров гарнизона цитадели.
— Что, Гитлер отменил в армии единоначалие? У вас теперь коллективное руководство? — иронически спросил Зубов.
— Для окружённых гарнизонов есть особый приказ нашего фюрера, господин майор, — сурово и без тени улыбки ответил комендант, вряд ли способный в эту минуту воспринимать какую-либо иронию.
— Приказ? Какой?
— Приказ гласит, — пояснил Юнг, — что комендант окружённого гарнизона пользуется своими правами начальника лишь до тех пор, пока он руководит сопротивлением противнику. А как только он принимает решение о капитуляции — любой офицер имеет право его расстрелять, а затем объявить себя комендантом для дальнейшего сопротивления.
— М-да! — усмехнулся Зубов. — Узнаю милого по походке. Свирепый приказик! Герр комендант, ваше положение того… пиковое!
— Что? — не понял Юнг.
— Какая же это сволочь, Гитлер! — вырвалось у Венделя. — Что ему до больных, раненых, детей! Бейся до конца за фюрера, а нет, так получишь пулю в затылок.
Комендант не ответил Венделю. Он даже не посмотрел в его сторону. Всё его существо, должно быть, подчинил себе страх за свою судьбу. Если он мог, он бы, наверно, не вернулся в цитадель, где его ожидали эсэсовцы.
— Что же будем делать, господин комендант? — спросил Зубов.
Юнг пожал плечами.
— Я должен подняться в крепость.
— Поднимайтесь, — сказал Зубов, — и прошу вас, будьте красноречивы. Наверно, у вас есть дети в этом городе, не забывайте о них.
Комендант козырнул и направился к стене. Несмотря на всю драматичность этой минуты, Лиза не могла удержаться от внутреннего смеха, наблюдая за тем, как оба немца карабкаются по верёвочной лестнице, качаемой из стороны в сторону.
Через полчаса спустился вниз уже один Кох. Лицо у него было расстроенное.
— Ну? — нетерпеливо спросил Зубов.
Кох сообщил, что остальные офицеры гарнизона на капитуляцию не соглашаются.
— Нет? — удивился Зубов.
— Нет, — повторил Кох.
— Эсэсовцы запугали? Или сами ещё боятся Гитлера? — спросил Зубов, обращая этот полувопрос, полуутверждение не столько к помощнику коменданта, сколько к Лизе и Венделю.
Вот тогда-то Лиза и заметила на лице Зубова уже знакомое ей выражение быстро нарастающей решимости.
— Надо, чтобы кто-нибудь из офицеров поднялся вместе с Кохом наверх в цитадель, поговорить с теми, кто запугивает коменданта, — твёрдо произнёс он.
— Кому подняться? — с тревогой спросила Лиза.
— Я пойду и Вендель, — сказал Зубов.
— Это опасно, вы понимаете?
— Ничего, поднимемся как парламентёры.
— Нет, уж теперь как агитаторы, — горячо возразила Лиза, — а там, наверно, есть такие сволочи, которым терять нечего.
— Обойдётся. Мы группа "Бывалый", а внутри цитадели тоже тыл противника. Так что привычно.
— Напрасно вы шутите, Александр Петрович, напрасно, — повторила Лиза, пытаясь удержать Зубова и вместе с тем чувствуя, что ей трудно говорить от накатившего волнения.
Кох, которому Зубов заявил о желании подняться в крепость для переговоров, ответил согласием.
— Пошли, — заторопился Зубов, словно бы боясь, что его остановят, — пошли быстрее, Вендель!
— Александр Петрович! А попрощаться? Со мной-то! — крикнула Лиза.
Зубов не слышал или же сделал вид, что не слышит, но больше не обернулся. Лиза не успела опомниться, как он уже стоял у стены цитадели и, поддерживая верёвочную лестницу, помогал Коху поймать её ногой.
Так Лиза и не успела сказать Зубову что-то очень важное для них обоих, не успела даже обнять его на прощание. И только когда фигуры Зубова и Венделя, мелькнув на балконе крепости, скрылись затем за массивной дверью, у Лизы сразу резко и остро заболело сердце, как в предчувствии тяжкой разлуки.
— Вот и Эльба! — произнёс Мунд со вздохом облегчения. — Но посмотри, Эйлер, что здесь творится?!
— Мост взорван и две переправы тоже, господин штурмбанфюрер!
— Сколько раз я приказывал тебе называть меня просто Карлом! — зло прошипел Мунд.
Они стояли на набережной небольшого городка Ней-Руппина, улицы которого были забиты беженцами и отступающими немецкими частями. Эльба лежала перед ними светло-серой пустынной полосой, по которой лишь изредка проносились катера американцев.
Чуть правее взорванного моста торчали из воды, как гнилые зубы, обломанные бетонные "бычки". Эйлер заметил несколько прогулочных пароходов с разноцветными шезлонгами на верхней палубе. Казалось, они приплыли сюда из какой-то иной, довоенной жизни. На палубах — ни души, как и на пристани. При свете дня к ней никто не приближался из страха быть замеченными американскими патрулями с западного берега.
Мунд погрозил кулаком через реку.
— Лицемеры! Они демонстрируют перед Россией свою союзническую верность… на час, на два! Жестокие и лицемерные Ами!
— Значит, отказывают в переправе, — подтвердил вслух свою догадку Эйлер, — даже беженцам и раненым?
— Да, да, да! — взорвавшись, заорал Мунд. — А то какого чёрта мы бы топтались здесь!
Говоря это, Мунд пристально смотрел на плоскодонную металлическую лодку, проплывающую посредине Эльбы. У мотора на корме сидел солдат-негр в серой рубашке и брюках, а два американских солдата стояли в лодке, с усмешкой снисходительного превосходства разглядывая восточный берег.
— Ишь, хозяевами смотрят! — выругался Мунд.
— Так куда же нам идти? — спросил Эйлер.
— Всё-таки на запад. Только на запад! Слушай меня внимательно и запоминай, — жарко зашептал Мунд в ухо Эйлеру. — Пройдёт время, и всё изменится. Время — великий исцелитель. Оно смоет ту грязь, которой сейчас обливают фюрера. Новые поколения немцев оценят наше время великих походов и покорения чужих стран. Надо только переждать и перетерпеть… "Мы ещё живы, и мы ещё дышим!.." Так сказал доктор Геббельс. А пока я дышу, я надеюсь! Ночью мы переберёмся на ту сторону. Со мной не пропадёшь, — решительно заявил Мунд и схватил Эйлера чуть повыше кисти, сильно и ободряюще сжав руку.