Это объясняло всё. Ещё вчера с вечера на изрытых снарядами мостовых можно было увидеть машины с красными полотнищами вдоль бортов, с флагами и цветами… Бронетранспортёры везли на передовую… нежную, похожую на клубы белого и голубоватого дыма сирень. Белые флаги капитуляции и красные победы расцветили почти весь город. Один из них уже взвился над куполом рейхстага.
И хотя между Шпандау и рейхстагом лежали почти сплошные руины, Сергей подумал, что у победы всегда красивое лицо, если даже это лик разрушенного и полусожженного города.
Едва в это утро Сергей оделся, как в его комнату вошёл майор Окунев с бутылкой тёмно-бордового рома и второй бутылкой вермута, которые он добыл, по его словам, в подвале крейслейтунга — районного комитета нацистской партии.
— С праздничком наступившим и с будущим, Сергей Михайлович, который вот-вот грянет, с победой! — сказал Окунев и, ополоснув вермутом стаканы, как водой, наполовину наполнил их ромом.
— И с международным праздником трудящихся, — добавил Сергей.
— Да, и с международным, — глотнул ром Окунев и тут же скорчил гримасу, потому что крепчайший ром обжёг ему гортань.
Сергей не смог удержаться от улыбки.
— Ну и дьявольский налиток, как наждаком по нёбу. Аж дух перехватило! Если бы я сам не прочёл этикетки, подумал бы — кислота!
Окунев, широко открыв рот, дышал, чтобы остудить горло.
— А что, может быть! Наклейку немцы подменили, чтобы травить советских разведчиков, — сказал Сергей.
— Шутишь! — махнул рукой Окунев. — Сегодня первое мая, не первое апреля. Ты сам тяпни по малой, не бойся.
Но ром Сергей пить не стал, а когда в комнату вошла Лиза, он поздравил её с праздником и предложил выпить по бокалу вермута.
— Я и так сегодня пьяна, товарищи, и от радости, и от тревоги, — чистосердечно призналась она, и Сергей понял, что Лиза думает о Зубове.
— И всё же надо выпить, — сказал Сергей.
Они чокнулись, подняв вверх стаканы.
Вермут показался Сергею необычно вкусным, с тонким букетом и ароматом, мало чем напоминающим тот горьковато-терпкий, креплённый водкой напиток, который он пил однажды ещё до войны из бутылки с тем же названием.
— Оказывается, есть вермут и вермут, Игорь Иванович!
— Ещё бы! — живо откликнулся Окунев. — Французский. Это, брат, знаешь откуда бутылочка… из подвалов гестапо! — горделиво произнёс он, забыв, наверное, что ранее назвал крейслейтунг. — И потом, — продолжал Окунев, — есть такое правило: вино усиливает то настроение, с каким ты начал пить. А сегодня май! Тебе, Сергей Михайлович, и лимонад будет как вино, потому что мы люди, которые Берлин взяли, поставили на колени всех этих гадов. Вот послушайте, смешная штука: наши разведчики из соседней дивизии наскочили на большой дом. Смотрят, флаг белый с красным кругом. Что такое? Оказывается, японское посольство. Ось Берлин — Рим — Токио. Это каждый солдат знает. Ворвались в здание — никаких дипломатов поблизости не оказалось. Что делать? Тогда ребята всех мужчин отделили в одну сторону, а женщин в другую, и сержант-командир стал выяснять личности.
— И кто же там? — заинтересовался Сергей.
— Посол.
— Фамилия?
Окунев заглянул в блокнот.
— Хороши Ошима. И военный атташе генерал-лейтенант Комотсу, и морской контр-адмирал Кайяма Фудзияма.
— Зачем вам фамилии? — удивилась Лиза, видя, что Окунев и сейчас что-то пометил в блокноте.
— А для истории. И для коллекции разных примечательных эпизодов.
— У военных какое с годами собирается богатство? Только рубцы от ран да воспоминания. Я, братцы, за коллекционирование разной сувенирной мелочи. Пройдёт война, годы, ну, кто мне поверит, что я вот этими руками Берлин брал. Скажут: много вас там было. А вот тебе сувенирчик, безделушка, а ей цены нет…
— Что же с японцами? — спросил Сергей, пытаясь вернуть майора к прежней теме.
— Японцами? Да вот сержант-разведчик толковый оказался. Объявил всех мужчин-дипломатов под домашним арестом. Сидите, мол, не рыпайтесь, союзнички Гитлера…
Но Окунев не договорил. Дверь комнаты распахнулась, и влетевший в неё солдат завопил так, как будто бы через секунду весь дом должен был взлететь на воздух:
— Товарищ майор, немцы… прорвались!
— Врёшь! — спокойно сказал Окунев. Уж больно диким казался этот переход от благодушной болтовни за завтраком к неотвратимости боя. — Паникуешь, солдат!
Но солдат не успел ответить. Совсем близко от дома разорвался снаряд, воздушной волной выбило раму, опрокинуло стол с закуской, сразу в комнате повеяло бедствием и тем знакомым запахом взметённой пыли, гари и горячего металла, который теперь действовал на Сергея, как пение сигнальной трубы на боевого коня.
Окунев вздрогнул и мазанул себя ладонью по лицу, словно хотел содрать с него что-то мешающее ему сейчас видеть комнату и лица офицеров, с ожиданием и тревогой смотрящих на него.
— В ружьё! — хрипло крикнул он, первым выбежав на улицу.
…И первомайский, праздничный завтрак на этом закончился.
Вначале Сергею было трудно разобраться в обстановке. Это всегда сложно, когда бой идёт в большом городе, а тут ещё немцы наступали со стороны нашего тыла. Но когда Сергей вместе с Окуневым очутился в штабе дивизии, положение стало проясняться.
Немцев удерживали на шоссе орудия артдивизиона, поставленные на прямую наводку. Выполняя приказ генерала, Окунев решил сам добраться в танковую бригаду и взял с собой Сергея.
Танками тяжело воевать на узких улицах, в каменных ущельях большого города, где они могут стать лёгкой добычей пушки, спрятанной в засаде, фаустника, огнемётчика, стреляющего из окна второго или третьего этажа.
Выбираясь на шоссе, танкисты начинают чувствовать себя уже лучше. Тут вступают в свои права скорость, и сила давящих траков, и широкий обзор, и широкий сектор обстрела. И танки всегда льнут к хорошим гудронированным дорогам.
Когда Окунев и Сергей, оба запыхавшиеся, обливаясь потом, добрались до КП комбрига, его танки уже выбирались из укрытий на чёрную полосу шоссе. Немцы как раз по этому шоссе старались прорваться на запад.
Комбриг сидел у стереотрубы на шестом этаже дома, когда к нему поднялись Окунев и Сергей. У него была крупная, если не сказать, монументальная фигура и вместе с тем удивительная лёгкость движений, какая бывает у иных полных и энергичных людей.
— А, царица полей — пехота! Соседям пламенный привет. Вы смотрите, что делают эти босяки! Они куда-то очень торопятся. Я полагаю, их надо остановить.
— Они торопятся к американцам, товарищ подполковник. Нельзя допустить, чтобы эти матёрые гады ушли за Эльбу. Я начальник разведки дивизии генерала Свиридова. Он сам скоро прибудет, — доложил Окунев, едва переводя дыхание.
— Я вас понял. Вы видите, наверно, невооружённым глазом, как мои машины вытягиваются на шоссе. Но пасаран!
— Что? — не понял Окунев.
— Но пасаран! То есть — они не пройдут. Испания, Мадрид, Гвадалахара! Помните, молодой человек?
— Помню, — сказал Окунев. — Товарищ подполковник, разрешите взглянуть в стереотрубу. Что там творится сейчас на шоссе?
— Давай, давай, майор, зри, как мои мальчики идут вперёд.
Сергей улыбнулся. Весёлость заражает даже в бою. Ему нравился этот командир танкистов, неунывающий южанин, приправляющий солью шутки каждое слово даже сейчас, в напряжённый момент боя.
— Как вам нравится, лейтенант, эта большая деревня?
— Какая деревня?
— Ну, этот населённый пункт — Берлин. Мне не нравится, сухой город, казённый. Я б не мог здесь жить. А вы? — спросил подполковник.
— Я?.. Как-то не думал об этом, — запинаясь, ответил Сергей, которому действительно никогда ещё не приходил в голову этот вопрос, звучавший как-то особенно не к месту.
"О чём он думает?" — поразился Сергей.
— Я лично люблю тёплые моря и солнечные города, мой милый. Люблю Одессу, Николаев, Херсон. Нет, я здесь бы определённо не смог бы жить! — заключил подполковник таким тоном, как будто ему сейчас же надо было решить — жить или не жить в городе Берлине.