Но на тот же балкон, в ту же ночь, по неизвестным нам причинам вышел покурить и сосед. Он вышел даже раньше Тони, и Тоня его там, на балконе, нашла.
– Че, как? – спросил сосед.
До той ночи разговоры всегда, без исключения, начинала Тоня. Поэтому соседское че-как однозначно звучало как выражение участия и понимания.
– О-о-ох, – поежилась Тоня и опасливо встала на пороге балкона.
– А-а, – сказал сосед и предложил Тоне закурить.
Они курили.
– Скажите, – сказала Тоня. – Вам не кажется, что скоро конец света?
– Неа, – сказал сосед. – Маловероятно. Будет, конечно, но не прямо сейчас.
– А вы точно знаете? – затаилась Тоня.
– Да тут и без конца света сплошная чума, – сказал сосед.
Вот какие слова он сказал Тоне. На минуту, на секундочку, но они ее согрели.
– Вы заходите, – сказал сосед. – Чаю выпьем на кухне.
– А жена? – спросила Тоня.
– Спит, – сказал сосед.
Они вошли в их сверкающую кухню, полную разных гаджетов и приспособлений, и Тоня тихонечко села с краешку на табурет. Сосед молча, степенно курил в форточку. В свете ночника (верхний свет они не включали) серебрились его волосы, черная седеющая щетка надо лбом. Тоня разглядела и якорь на мускулистой руке.
– Во флоте служили? – спросила Тоня.
– М-гм, – сказал сосед. – Практиковался. Семь месяцев плавали – никакой морской болезни. Все переболели, а я нет. А когда у всех прошла, у меня началась. И не кончилась. Так что с тех пор хожу посуху.
– Сочувствую, – сказала Тоня. – Мечтали, наверно, стать моряком.
– Мечтать – мечтал. Но, по правде говоря, за семь месяцев так надоело… Я все ходил вокруг трубы и задачки решал из «Занимательной математики».
С Тониного места кажется, что за окном темнотища, хоть глаз выколи. Но если подойти к окну поближе, то станет видна цепочка огней внизу, а за улицей – фонари по периметру заброшенного завода, на котором теперь автобаза, склады и какой-то другой завод, не заброшенный, но поменьше прежнего. Все это хоть немного, но освещено. А за этим заводом будет видно железную дорогу, не очень оживленную, а за ней, чуть правее, – кладбище, а левее – парк и корпуса многопрофильной клиники, а уж за ним, за парком, горят красные габаритные огоньки на высоких башнях нового бизнес-центра.
– Пора идти, – говорит Тоня шепотом, – а уходить не хочется. Хорошо у вас.
– Вы заходите, – говорит сосед. – Я все равно не сплю. Серьезно, заходите.
Тоня кивает. Она пробирается к себе в квартиру, укрывается от ветра шубой и засыпает. С того дня ей становится немного лучше. Хотя сама Тоня этого не замечает. Мрачное настроение сменяется упадочным и сентиментальным. Заслышав в позднем метро скрипача, Тоня плачет и отдает ему предпоследнюю денежку. По вечерам Тоня пытается читать Библию (по правде говоря, просто держит ее в руках). Ей хочется спать, но она гонит от себя сон, потому что в половину первого сосед выходит покурить, и Тоня просится к нему на позднее чаепитие.
Сосед вдруг подставляет табуретку, шарит рукой по верхней полке и достает альбом.
– Вот, – говорит он. – Я тут… рисую иногда.
Тоня открывает альбом.
– Ух ты! – шепчет она потрясенно. – Да вы настоящий художник!
– Да уж там… художник, – усмехается сосед. – Смотрите, вот это моя старшая сестра. Ее уже нет. Она была медиком очень хорошим. Тут я ее любовно шаржировал, как она делает три операции сразу. – (Тоня улыбается.) – А это вот Баба-яга, она плачет, потому что не получилось зелье из мухоморов.
Дальше сосед молчит, потому что и так все понятно. Вот девочка на маленьком аэродроме, на сильном ветру, машет рукой, а самолетик-кукурузник то ли приземляется, то ли взлетает. Вот озеро и ели над ним. Вот голубые города. Вот на пирсе тихо в час ночной, в море встает за волной волна. Вот где-то далеко идут грибные дожди.
– А это Дед Мороз, – говорит сосед.
– Круто! – говорит Тоня потрясенно. – Ой, а это же вы сам! Здорово похоже.
Последний листок в альбоме озаглавлен: «Автопортрет моряка». Молодое лицо, короткие густые волосы торчат вверх, как щетка, глаза прищурены, губы ровные. И тельняшка.
– М-гм, – говорит сосед.
Тоня видит его мускулистую руку, якорь, а на запястье часы. Странно, такой вроде богатый человек, а часы у него… Часам этим лет тридцать. Жидкокристаллические, простые. Такие в восьмидесятых носили.
И уходит Тоня в тот день от соседа уже в совершенном покое, умиротворении; в состоянии обычного для себя беззаботного и легкого существования, которое она ведет всю свою жизнь.