— Ну, будем! — позвал всех дедок. — Выпьем от темноты своей, чтоб прояснился день.
Выпили.
Егор с Никанором крякнули, огурцы в рот пихнули, селедку укусили.
— Славно! — молвил дед.
Но веселье, разговор не приходил к ним, не в коня корм пошел.
Егор шевельнул животом, глазом рачьим в деда уперся и протянул медленно:
— Живет в человеке пустыня. И не найдется столь влаги на земле, чтобы утолить жажду. Человек ненасытен, Захар.
Егор начал уговаривать деда, чтобы тот думал только о животе, что не нужно более ничего, нужно только здоровое тело и те желания, что рождаются а крови.
Дед долго молчал, крошил хлебную корку и не слушал Егора.
— Как будто всю жизнь обманывали меня, — протянул дед руку к стакану. — Как будто по крохам обворовывали. Все мне ясно было, виделось все вблизи — и на тебе! На кого подумать?
Солнце начало падать к закату, к вершинам шиханов, одетых в дубовую листву. Облака расползлись, разбухли, потемнели. Ветерок рывками сбрасывает пыль с травы, легкой свежестью пробегая по улицам.
— Идем домой, деда! Идем домой, мама нас ждет и бабка.
Поднялся он, одноухий, грузный, глыбистый, светлобородый. Звякнули Георгии на груди, сверкнула серьга.
— Идем!
Тихо бредет домой уставший дед. Тихо-тихо.
Луна, спелая и медовая, притрагивается к ковылям, скатывается по шиханам в безветренную тишь, в хрупкое постукивание кузнечиков, и призрачный свет ее обмывает курганы, но рассеивается и не трогает низин, где дремотно настаивается туман.
Скоро наш дом. Светлеет дорога, луна теряет медовость, вытаивает до узкого серпика, и вместе с ней протаивают звезды, а из глубины тумана, пофыркивая, выплывают кони, а туман клубится, стекая с гладких и гибких спин, и тела их, могучие, литые и будто кованные из железа и бронзы, дымятся, омываются теплеющим паром, что поднимается от земли.
Тихо подходит дед к дому и долго-долго смотрит в степь, откуда рождается и приходит день, светлый и влажный от рос.
Верность тропе
(Послесловие)
Обычно молодой автор становится одним из первых покупателей своей книги. А когда летом 1965 года а Свердловске вышла первая книжка новелл Геннадия Сазонова «Привет, старина», он при всем желании не мог ее купить — его геологическая партия вела поиск за сотни километров от ближайшего книжного магазина. Лишь поздней осенью, вернувшись в Тюмень, молодой геолог увидел свой сборник-первенец. И, как теперь вспоминает, больше, пожалуй, разочаровался, чем обрадовался: совсем тоненькая получилась книжка, всего в четыре десятка страничек… Но в общем-то на издателей Сазонову обижаться не приходилось: путь от самого первого его рассказа «Хасырей», напечатанного в «Тюменской правде», до книжки занял два года. Совсем немного для человека, который приехал в Сибирь, и не помышляя ни о каких литературных опытах.
Родился Геннадий Сазонов в 1934 году в селе Красный Кут Саратовской области в семье агронома. Потом семья переехала в другое село — Тепловку, на правобережье Волги. Там и прошли школьные годы — суровая, трудная военная и послевоенная пора.
Когда кончил десятилетку (туда приходилось ходить за восемь километров в райцентр), поступить в университет «с первого захода» не удалось. Устроился в каменоломню, благо силенкой природа не обидела. «Крушил ломом и кувалдой девонские известняки с панцирнымн рыбами, трилобитами и отпечатками невиданных растений — вламывался в будущую специальность», — об этом он сегодня рассказывает с усмешкой. Ближе к зиме избрали Геннадия в райком комсомола, поручили оргсектор, и исходил он в те месяцы родной район вдоль и поперек пешком и на лыжах. А осенью пятьдесят третьего года прощупанные ломом породы стали предметом изучения — Сазонов поступил на геологический факультет Саратовского университета.
Студенческая практика на Тюменском Севере, куда Геннадий попал после третьего курса, летом 1956-го, многое определила в судьбе молодого волжанина. Об этой первой своей встрече с Сибирью, с ее людьми, с таежными просторами Сазонов рассказал потом, два десятилетия спустя, в повести «Мамонты и фараоны», где, конечно же, немало автобиографичного. Так же, как парни в повести, вручную бурил он с товарищами скважины, рыл шурфы, продирался сквозь чащобы — правда, в отличие от своих персонажей, найти в вечной мерзлоте тушу мамонта будущему автору, увы, не привелось. (Да и вообще без этого экзотичного, хотя и достоверно нарисованного мамонта, наверно, вполне можно было бы обойтись — ведь повесть привлекает именно правдивостью, неподдельной яркостью впечатлений героев, «заболевших» Сибирью, по-новому открывших для себя в этом северном походе не только истины геологии, но и собственные характеры.)