«Как близка…» — эти слова с полным правом могли бы повторить герои многих произведений Сазонова, хотя в них живет не только «неистовая жажда земли», понимание ее, но и жар единоборства с нею. Того единоборства поиска, которому сам автор отдал шестнадцать своих геологических сезонов. Лишь в сорок лет, уже членом Союза писателей (его приняли тремя годами раньше — в 1971-м) Геннадий Кузьмич не без колебаний решился уйти из геологии, целиком посвятить себя творческой работе. Но, как и прежде, каждую весну отправляется писатель на Север, в те места, где развертывалось действие и первых его рассказов, и последующих зрелых книг — «Мамонты и фараоны» (1976), «Тропы к верховьям» (1978). Встречается с геологами, охотниками, оленеводами, жителями приполярных поселков. Говорит он об этом коротко: «Еду дышать геологией, дышать Севером — иначе ничего не напишешь».
А пишет Сазонов всегда только о том, что его по-настоящему увлекает, волнует. Пишет горячо, эмоционально. Потому и не найдешь у него сухих схем, скучных прописей — фраза его размашиста, порывиста (иной раз и до некоторой «неуправляемости»), в ней всегда ощущаешь дыхание чувства. И любимые герои Сазонова — люди увлеченные, «геологи до мозга костей», душой прикипевшие к своему делу. Таков Петр Смирнов из повести «Тропы к верховьям», таков и начальник партии Алексей Еремин, чей образ проходит через многие рассказы писателя, как бы объединяя их в один цикл.
Захватывает накалом конфликта, поединка двух воль, двух характеров открывающий цикл рассказ «Следы». В этом непримиримом споре-столкновении властного, «зачугуневшего в своей уверенности» геологического «корифея» и бросающего ему вызов молодого Еремина поистине все поставлено на карту. Ту новую геологическую карту, которую Еремин и его товарищи «зубами выдирали из хребта Ветров», увидев вещи «такими, какие они есть» и перечеркнув тем самым старую карту Льва, карту-догму, «не подлежащую обжалованию». Но у этого человека «имя-броня», он привык с выгодой для себя эксплуатировать «иссякший уже пласт своей геологической схемы», и потому так предельно сгущено (в чем-то, пожалуй, и пересгущено) напряжение борьбы в заключительной сцене встречи Льва и Еремина на покинутой таежной базе.
Автор не обещает легких решений. Мы чувствуем: Лев наверняка еще будет драться за свою схему, за свой престиж, но ясно нам и то, что возврата к прежнему уже не будет — такие, как Еремин, не отступят, не согнутся.
В рассказе «Фауны» читатель видит Еремина глазами рабочего-сезонника, одного из тех, кто едет на Север с откровенной целью — «рубель выбить». Но и этого не шибко-то грамотного мужика, у которого к тому же еще и «биография навылет прострелена» отбытием срока в местах не столь отдаленных, сумел заразить начальник партии своей геологической увлеченностью, приохотив его, как и многих других, к поискам «фауны» — древних окаменелостей. И посветлевший душой рассказчик, по-новому осмысляющий свою запутанную жизнь, думает о том, как нужны миру люди, умеющие гореть, ибо убежден теперь, что «каждый стоящий человек должен маленько стукнутым быть — о землю, о небо, о море ли».
Живущие «вполнакала» неинтересны Сазонову. Горячими, верными, душевными раскрываются нам его герои и в дружбе своей, я в любви, но полнее всего — в труде, ибо все они прежде всего — люди дела. Одухотворенный азарт, одержимость их поиска особенно дороги писателю. Дороги и тогда, когда граничат с чудаковатостью. Смешноват и трогателен в своей житейской неприспособленности рассеянный очкарик Храмов («Тропы к верховьям»), оставаясь «чистым всегда и восторженным, не имея в душе ничего, кроме геологии». Чем-то похож на него и «раскаленный нетерпением» Семен Галкин из повести «Мамонты и фараоны». Таких изображенных с доброй усмешкой геологических «чудиков» в книгах писателя мы встретим немало.