День бесконечен, нетерпелив и беспокоен в плеске ветра, горит и не сгорает в солнце. И мы увидели день снова, сызнова, будто только что проснулись и едва узнали друг друга.
— Зови девчонок! — вынырнул из омута Алексей Иванович.
— Деевча-ты! Де-вонь-ки! — позвал взрывник, почти ползком добрел, добрался до кедра и прижался щекой к разогретой коре. — Де-вонь-ки!
— Инна! — позвал старший геолог.
— Давай, девки! — крикнул каюр Тасманов. — Хо-ро-са баня…
Вода клокотала в ведрах, горел, потрескивая, костер.
— Это возмутительно! — разметала волосы Инна. — Вас, Алексей Иванович, я считала самым порядочным человеком. А вы…
— Да что с тобой? — удивился начальник.
— Не поз-во-лю! — дрожащим голосом вскрикнула Инна.
— Чего же ты не позволишь? — расслабился начальник, сладко стонет тело, омытое паром, двигаться ему лень, и не хочет он ни о чем думать. — Ну чего?
— Спину себе мыть! — выкрикнула Инна. — Ни-ког-да!
— У нее парень ди-зайнтер, Лексей Иваныч! — подал голос взрывник и затрясся в беззвучном смехе. — Он враз заметит…
— Ну? — сдвинул брови начальник и обернулся к взрывнику. — Что ты там еще подорвал?
— Дак я… Лексей Иваныч… предложение, было, внес. Что, мол, вы ей…
Молчит начальник.
— Да что ты, совсем с ума?! — схватила Инну за руку Клара и потащила в баню. — Бог ты мой, как ты глупа…
— Совсем еще девчонки, — выдохнул взрывник и вслушался в плеск реки. — Ну возьми меня., гоняла меня жизнь клюшкой, как шайбу… Да ведь в чьей руке клюшка, Лексей Иваныч? И неужели я всю жизнь шайба?! Ох-хо-ох-ты, — вздохнул взрывник, бросая в кипящее ведро смородиновый побег в рубиновой ягоде, и черемуховую ветку, и шиповник. — Бегем… бегем… все вперед, без оглядки, а она, может, по кругу, а? Вон женщины геологини себе какую жизнь придумали… Первооткрыватели земных пространств…
— Они еще не женщины, — ответил начальник, раскинув руки по земле.
— Но изнанку-то они не видели? — взъерошился взрывник. — И, может, вовсе не узнают. Им, видишь, шалаш для раю…
— А что в том хорошего, когда изнанку вызнаешь? Ведь противно было, когда вызнал? — Начальник лежал на спине, смотрел в бездонное небо, а взрывник отчаянно замотал головой. — Девчонки придумали какой-то свой мир. За этот мир их любить надо, а ты — крученый, путаный — наизнанку все хочешь вывернуть?
— Да я что? — отвернулся взрывник и потер глаза, защипало, видно, от дыма. — Я-то что? Только и у меня была такая придумщица… Я целую, а она отскакивает!
— Зачем? — невнятно, переваливаясь по гальке, спросил Алексей Иванович. — Зачем ты целуешь, а она отскакивает?
— Да чтобы ловил ее, — пояснил взрывник. — Она отпрыгнет, а я за ней… «Лови!» — кричит. Я ловлю. Как кенгуру… Только комнатенка у нас два на два… Так она единожды прыгнула… тройным прыжком, что не поймал… Как-то я не больно поторопился.
— Зато свободен, — позавидовал главный геолог. — А свобода, браток, нынче дорого стоит.
— А на хрена она мне, такая свобода! — рассвирепел взрывник. — В этой свободе — я один! Один и голый, да наизнанку вывернутый. Для кого деньги зарабатываю? Сожрать, пропить, прогулять… Кто обо мне вспомянет?
— Ты знаешь, куда она выпрыгнула? — спросил Алексей Иванович, будто невзначай щелчком сбросил с камня пятнистую, как мухомор, козявку. — Место приземления?
— Так зова я ее не слышу, — прохрипел взрывник. — А она — рядом…
— Послезавтра придет вертолет, — приподнялся начальник. — Полетишь за взрывчаткой… и три дня даю зов услышать. Ну и хмыри… «Лови!» — и отскакивают, — усмехнулся Алексей Иваныч, и глаза его стали далекими и неожиданно печальными.
— Зачем вы, девочки, красивых любите… — пробивался сквозь плеск и гул реки тоненький голосок.
— Гляди-кось, запели, — удивился взрывник. — Неживые вошли, а какими выйдут…
— Карамболина… Карам-бо-летта, — рвался из бани голосок.
Первый раз за сезон Инна в легкой рубашонке провалилась в сон. Она утонула, погрузилась мгновенно, и закачало ее, затянуло в легкие, теплые волны, и она взмывала над ними, вырывалась из пены и замирала от своей легкости, от силы, от упорного бега крови. И сон был как явь. Из той яви к ней вдруг протянулась мужская рука и приподняла ее, и она целиком уместилась в ладони, и кто-то дохнул в нее так горячо, что она рванулась и проснулась. Над ней фыркнула лошадь и, звякнув удилами, отошла.