Что он знает? Может, Мито что-то рассказал? Ромиль бросил взгляд в сторону комнаты, где на кушетке спал верный Мито, распространяя алкогольные пары и запах можжевельника. Нет, немыслимо представить, чтобы тот откровенничал со старым польским аристократом, высокомерным и язвительным, желчным и непьющим, к тому же…
Вообще старик сумасшедший и не стоит принимать в расчет его слова. Как он сегодня сказал: «Вы художник, и всегда им были… просто вы еще не умеете рисовать …» Это же надо! Он, Ромиль, гордый и свободный цыган, и никто не может указывать ему, что нужно делать. С этой утешительной мыслью он и уснул.
Утром Ромиль проснулся, как обычно, ни свет ни заря. Выпил чаю и, растолкав Мито, потащил его на прогулку. Они шли не слишком долго, что-то около часа. Тропинка была знакомой, и даже Мито не очень нервничал, ступая по камням, хоть и старался не глядеть в открывающуюся в стороне пропасть. Здесь пахло ветром и травой, а иногда с соседней фермы долетал весьма ощутимый навозный дух. Тропинка шла меж сосен, и их корявые корневища сонными змеями вились среди камней. Какой-то час подъема — и они на плато. Отсюда видны долины, окрестные горы и далеко внизу — озеро. Ромиль сел на траву, растер в ладонях терпко пахнущие листочки. Он смотрел на величественный ландшафт, расстилавшийся у его ног, и вдруг понял, что хочет уметь рисовать. Что ужас и тьму, затаившиеся в дальнем уголке души, можно изгнать, выплеснув вовне. И, может быть, есть надежда получить исцеление, если в один прекрасный день он сможет передать, изобразить на холсте не тьму, но красоту и радость.
Вечером Ромиль спросил доктора Вейнберга:
— Скажите, если пан Ремиш такой великий художник, где можно увидеть его картины? И почему он здесь ничего не рисует?
Врач помолчал, потом осторожно сказал:
— Давайте начнем с первого вопроса. Его работы есть в нескольких музеях, в частных коллекциях и, возможно, в каких-нибудь галереях. Но проще всего, конечно, заглянуть в интернет.
Ромиль поморщился. Он умел обращаться с компьютером, но поисковики на английском или немецком довольно быстро ставили его в тупик.
— Знаете, когда пан Ремиш стал нашим постояльцем, я счел необходимым взглянуть на его работы, — продолжал доктор. — Довольно много времени посвятил изучению его биографии и творчества. Вам нет нужды повторять тот же путь, что проделал я. Хотите, я пришлю вам информацию на компьютер?
— Да, спасибо, — кивнул Ромиль.
Доктор Вейнберг подождал пару секунд, но молодой человек по-прежнему сидел перед ним.
— Что-то еще?
— Да. Мой второй вопрос. Почему он ничего не рисует сейчас?
— На этот вопрос я ответить не смогу, — помедлив, сказал доктор. — Но уверен, как только пан Ремиш почувствует к вам душевное расположение, он сам все расскажет.
Когда Ромиль уже лежал в кровати, тихонько звякнул сигнал электронной почты. Вставать было лень, но Мито где-то шлялся, и молодому человеку пришлось подняться и подойти к столу.
Так, что тут у нас? Меню на завтра с просьбой отметить предпочтительные блюда, расписание процедур, прогноз погоды, расписание культурно-развлекательных мероприятий: бридж, уроки танцев, занятия в студии лепки, специально для него — английский и т. д. Ага, вот и письмо от доктора.
Компьютер не спеша подцепил файл, и на экране в режиме слайд-шоу поплыли изображения.
Если бы Ромиль хоть что-то знал об истории искусства, он мог бы определить, что в развитии художника Ремиша отразились почти все стадии развития живописи в целом. Как зародыш в чреве матери, повторяет путь от простейшего многоклеточного образования, через рыбообразное существо, головастика и до человечка, так и Владис Ремиш прошел на своем пути разные этапы.
Первые его работы полнились красками и эмоциями, но не отличались тонкостью. Это можно было назвать этапом примитивизма. Затем молодой еще выпускник Академии искусств шлифовал свое мастерство, выписывая детали предметов и оттенки цвета, и в его работах торжествовал академизм. Филигранно выписанные подробности сменились нарочито грубоватыми, но очень узнаваемыми формами реализма: краснощекие девушки, мужественные спасатели, трогательные дети, широкие улицы, победный блеск глаз и стали.