— Дядя Бикбай, — спросил он, — что значит Харис по-татарски?
— Защитник, надёжный.
— О! — ещё больше удивился Ваня. — Какое вы точное имя дали… А Жан?
— Имам-жан… Так тебя зовёт моя Хаерниса потому, что русского слова «Иван» ей не выговорить. А Джан — значит: хороший, любимый.
— Спасибо.
Ване понравилось это короткое имя. Что-то было в нём призывное, как сигнал тревоги, обязывающее. Пожалуй, в самый раз для командира. Хотя теперь… Только бы вот поговорить с Николаем Филипповичем…
— Дядя Бикбай! Мне домой рано. Я зайду в больницу.
— Зачем?
Ваня пожал плечами.
— Нет, Имамжан, пойдём домой. Лекарство штука ненадёжная — одно место залечит, другое отравит. В больницу не ходи.
— Нельзя, дядя Бикбай. Там лежит наш больной учитель.
— А… Это уже другой разговор. Узнать, как здоровье учителя — дело похвальное. Мать молоком тебя кормит, учит ходить по комнате, а учитель, тот учит ходить по всему свету. Беги. Только постой — гостинец бы надо. Яблок, вишен. Без гостинца никак нельзя.
Ваня развёл руками: ничего нету у него, кроме дырявых карманов. И как это раньше не сообразил он, что надо в больницу идти с гостинцем. Было бы у него сейчас пять рублей, ни копейки не пожалел. Но ведь нет их, нет. А в чужой карман руку не запустишь. Вот усатый «барабус» обидел его, назвал карманником — и стыда было с гору. Нет, на такое дело у Вани рука не поднимется. Может цветов нарвать? Не обязательно бежать за ними на Казанку. Рядом садов достаточно — и сирень там в сплошном цвету. Не перевернётся мир из-за двух-трёх сломанных веток…
— Гостинца нет, — сказал Ваня. — Может, цветы понести?
— А где ты возьмёшь их?
— Это уж… там, — кивнул Ваня в сторону садов по Гостинодворской улице.
— Нельзя, Имамжан. Больному человеку гостинец нужен свой, не ворованный. Чтобы сон был спокойным, а день безоблачным… Зайдём-ка сюда, Имамжан, посмотрим…
Они спустились в магазинчик, расположенный в подвале.
Дядя Бикбай подозвал пальцем рослого продавца и что-то шепнул ему на ухо. Тот сначала вроде бы не согласился. Потом отвесил и положил в маленький бумажный пакет две-три горсти сушёного изюма и что-то чёрное, похожее на кислую пастилу.
— На, Имамжан, лети к учителю. Счастливый он оказался: ведь изюм для него удалось достать! Пусть выздоравливает.
Ваня поблагодарил дядю Бикбая и побежал в больницу.
До чего же хорошо пахнет, оказывается, изюм! Даже слюнки текут. Может, попробовать? Одну. Из-за одной-то ничего не будет. Никогда ведь он ещё не пробовал. Изюминка, такая сладкая, сама проскользнула в горло. За ней и вторая. Изюминки-непоседы, выглядывая из кулька, так и просятся в рот. Можно и третью — она сморщенная. И эту вот, надкушенную. А та вон вроде бы немного заплесневела… Постой, а что же он понесёт учителю? Ваня заметил, что изюму в пакетике осталось мало. «Хватит, — решил он. — Больше ни одной!»
Мальчику стало весело, и он зашагал быстрее. По узкому переулку вышел на улицу Галактионова. Это его любимая улица. По ней всегда ходил в школу Николай Филиппович. И Тамара теперь ходит… Вон, чуть подальше, двухэтажный дом, такой памятный. Сейчас Ваня подойдёт к нему. А эта вот многоэтажная громадина — бывший дом купца Кекина. Богатый был купец и жил роскошно. Вон как выделали ему карнизы казёнными кружевами. А купола на крыше — один красивее другого.
Ваня пересёк улицу от большого дома к маленькому. В этом сером домике напротив жил когда-то Лёша Пешков. Не жил, а мучился, работая по ночам в сыром подвале. Обо всём пережитом рассказал потом людям в своих книгах. Ваня читал их — «Мои университеты», «Хозяин», «Случай из жизни Макара»…
Эта улица называлась раньше Лядской. А в подвале двадцать четвёртого дома Лёша выпекал хозяину булки. Ваня приходил сюда недавно с одноклассниками. Николай Филиппович тогда рассказывал о Пешкове удивительные истории. Не зря, оказывается, Горьким писал: «Физически я родился в Нижнем Новгороде, а духовно — в Казани». В этом городе он бывал на собраниях в запрещённых кружках, прислушивался к тому, что говорят передовые люди.