— Ничего. Первый блин комом, — сказал Губа.
Ване вдруг стало весело. Вроде и горя никакого не было. И сидящий с ним рядом Губа тоже показался не чужой. Светло-зелёная трава, нежная, как бархат, яркие цветы вокруг, лениво шелестящие листья и небо, такое чистое, синее, как глаза младенца, — на всё это гляди — не наглядишься.
— До чего же тут красиво, — сказал он Гумеру.
— А на морском побережье сейчас и того красивее, — вмешался Губа. — Мы не сегодня — завтра выезжаем в те края, с Нигматом. Айда с нами, Ваня. Мир увидишь.
— Я тоже поеду, — заявил Гумер, пересев поближе. — Чем ходить здесь голодным…
Ваня развёл руками:
— Никаких справок у меня нет.
— Чепуха! Мы тебе достанем паспорт, какой только пожелаешь. Добавим два года и будешь совершеннолетним.
— Раз так, давайте! — обрадовался Ваня. — Сразу же на работу примут.
— Работа — не волк, в лес не убежит, — усмехнулся Губа.
— От работы лошадь подыхает, — сказал Нигмат. — Научись жить богатым без работы.
— Как?
— Найди такой способ.
— На морском побережье — там просто, — улыбнулся Губа и рассказал, как в прошлом году, выгружая морские пароходы, заработал гору денег.
— Больно далеко, — вздохнул Ваня. — Один только билет чего стоит.
— Если провернём одно дело, мы тебе одолжим, — пообещал Губа. — Только бы найти нам ключ от сундука.
Ваня удивился:
— Какого сундука?
— Обыкновенного. Окованного железом. Когда приоткроешь, внутри колокольчик играет.
— Такой сундук, говорят, есть у Пелагеи Андреевны, — заметил Гумер.
— Есть, — подтвердил Ваня. Он вспомнил, как однажды Пелагея Андреевна попросила перенести сундук в тёмный угол. Они с Харисом не смогли сдвинуть его с места, тогда старуха открыла сундук и извлекла часть содержимого. Весь стол завалила какими-то чашами, крестами, подсвечниками, блестящими коробками. Загорелись глаза мальчишек, но Пелагея Андреевна и близко их не подпустила. Как только сундук установили, быстро спрятала и заперла все предметы. Звон колокольчиков издавал какую-то красивую мелодию.
— Вот бы ключ одолжить у неё. А то ведь ломать жалко, — сказал Губа.
— Так она и даст! Не зря её зовут Пелагеей Андреевной.
— Говорят, у неё в сундуке золотые кольца, браслеты, — продолжал Губа.
Гумер добавил:
— Должно, и револьвер там лежит. Именной. Мужа когда-то наградили.
— Сундук очень тяжёлый. Там, наверное, и пушка есть! — признался Ваня.
— Ключ-то где хранит старуха?
— На поясе.
— Надо бы его добыть…
— Это в два счёта нам сделает Жан, шахиншах поля Ершова.
— Старуха живой ключа не даст, — заверил Ваня, почувствовав что-то неладное.
Губа сказал ему:
— Надо бы сделать отпечаток на мыле.
— Зачем?
— А чтобы такой ключ сварганить.
— И заглянуть в сундук? Послушать звон колокольчика? — усмехнулся Ваня, поняв, куда его толкают.
— Не будь ребёнком, парень, — сверкнул глазами Губа. — Налей, Нигматка, пусть промочит горло.
— Я не буду пить, — отказался Ваня.
То ли от страха, то ли от предчувствий он вздрогнул. Нет, пожалуй, нельзя выступать ему против таких открыто. Пырнут в живот ножом — и всё. А тело бросят в речку. Надо с ними осторожней…
— Пей! — потребовал Губа. — Не маленький.
Ваня взял стакан и, задыхаясь, выпил два глотка.
— Закусывай. Теперь ты наш. Отступать уже некуда, все мосты сожжены.
— Какие мосты? — не понял Ваня. Голова у него закружилась, и он почувствовал, что куда-то проваливается.
— Ты уже совершил одно преступление, — продолжал Губа, усмехаясь. — Приехал с нами по воде в такую даль…
«Зачем я только сел с ними в эту лодку? — подумал Ваня. — Лежал бы сейчас на берегу под солнцем — и горя мало… Как теперь выбраться из этого болота?..»
Губа тряхнул его за плечо:
— Доедай козу!
— Какую?
— Краденую!.. Обгладывал козью ножку? Пил водку? Чернявый сделает карточку — там всё будет видно, с кем ты обнимаешься… Отошлём её куда надо и — прощай, Казань, здравствуй, Колыма!
— Зря упираешься, Ваня, — вмешался в разговор опьяневший Нигмат.
Губа вытащил из-за голенища блеснувшую на солнце финку с чёрной рукоятью и потрогал пальцем её лезвие. Вот, мол, какие штуки у нас имеются.
— Не ты первый, не ты последний, — сказал Гумер. — Одни казну воруют, в карманы лезут… А мы берём только лишнее — детей не обижаем.
— Стариков, значит, можно?
— Ты о Пелагее Андреевне? Зачем же две козы этой кикиморе? Молоко всё равно продаёт, богатеет. На том свете ей ни денег, ни золота не потребуется.