— Гляди, чего надумал, — хотел поймать его Харис, но не смог.
Открылось окно. Прищурив ослеплённые солнцем глаза, выглянул Николай.
— Вы что, ребята? Или вас прогнали? — спросил он.
— Да нет. Соседка чуть свет куда-то ушла.
— Сами-то чего пасмурные? — Он вытащил из-за пазухи Вани самопал, посмотрел на него и присвистнул. — Понятно… Я слыхал ночью выстрел. Не вы ли?
— Мы. А что нам оставалось делать?.. Летать мы не можем…
— Час от часу не легче, — сказал Николай и подозвал Хариса и Ваню ближе к себе: — Вот что, ребята, надо нам поговорить…
Но поговорить толком им не дали. К воротам семенила Пелагея Андреевна. Она не стала заходить в калитку, а остановилась за забором, помахав Ване и Харису рукой:
— Подойдите ко мне, голубки.
К общему удивлению мальчишек, Пелагея Андреевна просила их, чтобы они никому не рассказывали о ворах, которые хотели проникнуть в её дом. По её словам выходило, что воры хотели украсть её вторую козу, и всё!
Как только старуха отошла, Харис сказал:
— Не пойму, чего она добивается. То сама стрелять в них хотела, то вдруг темнит. — Зевнув, он добавил: — Пойду ещё посплю.
Ваня тоже почувствовал в словах Пелагеи Андреевны какой-то злой умысел: куда было бы лучше, если всех воров вывели бы на чистую воду. Но почему так поступает старуха — не понял.
Постояв немного один, Ваня нехотя вошёл в дом, тихо разделся и лёг. Однако сна не было. Он попробовал считать до ста. Один раз, второй, третий. Ничего не помогало. Мать стучала кастрюлями на кухне, Николай колол во дворе дрова. Всё это назойливо лезло в уши. «Хотя бы поскорее ушли на работу», — подумал Ваня. И тут же вспомнил, что сегодня воскресенье, день выходной.
Как ни притворялся Ваня спящим, но всё равно и Ирина Лукинична, и Николай видели, что он не спит.
Ирина Лукинична, тяжело вздыхая, подошла к сыну, поправила одеяло и погладила его волосы. Ваня понял: она всё знает.
На дощатом столе сверкали чашки, чайник и самовар. Чашки эти в трещинах, у чайника отбита ручка, а самовар залеплен сбоку ржаным тестом. Но всё равно Ирина Лукинична была ими довольна, ведь жили до сих пор хотя и бедно, но спокойно. А сейчас…
В окна бьёт ласковое утреннее солнце, а в доме все угрюмые, даже фотография мужа, что висит на стене, смотрит испытывающе, хмуро. От этого у Ирины Лукиничны защемило сердце, стало обидно. Ведь одной ей очень тяжело управляться с сыновьями. Но что сделаешь — нужно. Чтобы завтра не было поздно.
— Ванюша, знаю, ты не спишь, сынок, — сказала она. — Может, то хорошо, что всё думаешь и не передумаешь. Вперёд будет горький урок: за свои поступки человек ответ держать должен. В старину говорили, что прежде чем зайти, подумай о том, как выйти.
Зашёл Николай, присел на свою кровать, напротив, послушал,
— Мама, какая теперь польза говорить об этом: что с воза упало, то пропало. Давайте подумаем лучше, что ему делать завтра? Может, укатим мы с ним к вечеру в Марийские леса и поживём там с месяц среди лесорубов, пока всё утрясётся. А, Ваня?
Ваня протёр глаза:
— Маманю таскать будут за меня.
— Отстанут… — Николай вопросительно посмотрел на седую мать: морщинистыми руками она гладила сына.
— Я бы выстояла… Но в нашем роду бегство считали позором. Вы же мужчины!.. — В глазах Ирины Лукиничны блеснули слёзы, дрожащим голосом она добавила: — Ваш отец не одобрил бы этого…
— Прости, мама! — еле слышно сказал Николаи. — Но, понимаешь… его могут убить…
— Кто? За что?
— Воры…
— О, господи! — совсем сникла Ирина Лукинична.
Наступило молчание, тягостное, гнетущее. Наконец, она подняла голову. Глаза сухие. Тихо выговорила:
— На всё воля божья. Чему быть, того не миновать.
Ваня в нерешительности спросил:
— А мне говорить, мама, о сундуке Пелагеи Андреевны? Она ведь не хочет. Сейчас у калитки просила…
— Расскажешь, сынок, правду. Только правду. Большой грех обманывать людей…
Вдвоём с Николаем Ваня написал обо всём, что было и что он знал о Губе и его компании. Приложили вчерашнее письмо, нацарапанное Гумером, и отнесли в милицию. Чем бы это ни грозило Ване, он понял: по-другому поступать нельзя. Решение должно быть твёрдым.
Вскоре в доме Пелагеи Андреевны был обыск. Когда открывали окованный железом сундук с колокольчиками, то зазвенел он звонче обычного: сундук был пуст…
После суда
На другой день утром милиционер увёл Гумера в отделение. Три дня прошло, а его домой всё ещё не отпускали.
Больная, убитая горем мать и вовсе слегла. Её положили в больницу, в палату безнадёжных. Узнав об этом, Гумер считал следователей бессердечными. По его мнению, причиной болезни матери был не он сам, а те, кто его арестовал и не пускал теперь домой. Он замкнулся в себе, отказался отвечать на вопросы. Тогда пригласили Ваню к следователю. Мальчишки сразу насторожились. Андрейка и Яшка вслух осуждали: мол, болтун, да и только. Один лишь Харис понимал друга, был по-прежнему привязан, заботлив.