После работы ребята и девушки пошли на соседнее Арское поле дострелять оставшиеся патроны. День ясный, тёплый. Вовсю цветут липы. Вокруг них с жужжанием носятся пчёлы, в траве трещат кузнечики.
Ваня, словно для полёта, раскинул руки.
— Эх, до чего же тут просторно, — воскликнул он и, сделав стойку на руках, пошёл с пригорка вверх ногами.
— Артист, — усмехнулась одна из девушек.
Другая добавила:
— Из цирка… Тебе, Ваня, по канату бы ходить, а не сидеть в трамвае.
Яшка позавидовал. Показалось просто, как ещё не летавшему скворчонку. И он вдруг, бросившись за Ваней, тоже встал на руки. Но в пояснице что-то хрустнуло, руки в локтях задрожали, а ноги потянули вперёд, и он, перевернувшись, плюхнулся на землю.
Светлана засмеялась громче всех.
— Ничего, — смутился Яшка, — я думал: это просто.
— Надо не думать, Яков Илларионович, а тренироваться, — пожурила Светлана.
Вот же никто не посоветовал — ни Гульсум, ни Маша. Именно Светлана сказала! Даже назвала его по имени-отчеству. Может, и заботится о нём, чтобы не был он посмешищем? Но прошло после того разговора много времени, а девушка не признаёт своего начальника.
Надо, надо приструнить её немного. В любом случае от этого не будет вреда. Вот только бы подвернулся случай, — решил теперь Яков…
В окно трамвая хлёстко ударил ветер. Где-то рядом с треском разорвалась молния, загромыхал гром и хлынул проливной дождь. Крупные холодные капли запрыгали по стеклу, забарабанили по крыше трамвая.
Люди, как по команде, заспешили, побежали по улице в разные стороны, прячась в подъездах, под воротами, под навесами. На трамвайной остановке — ни души… А дождь, холодный, осенний, всё хлещет и хлещет. Какой-то человек прямо посреди улицы поднял руку.
«Видать, торопится, а до остановки далеко», — подумал Кабушкин и вдруг затормозил трамвай. Мало того, распахнул передние двери. Харис подал руку прохожему и помог ему подняться наверх.
«Отлично, — решил Яшка. — Так и запишем». Для того, чтобы выполнить свой долг, он, расталкивая пассажиров, протискался к передней двери. Тот промокший мужчина стоит у кабины, благодарит Кабушкина и Бикбаева. Подожди, за это и начальник парка ещё скажет своё «спасибо»! Надо и бандажи припомнить. Капля за каплей и камень точит…
— Кабушкин! — сказал он. — Ты нарушил порядок. Инструкция не разрешает в пути сажать человека в трамвай, тем более через переднюю дверь!
Харис и Ваня засмеялись.
— Посмотри-ка получше, кого посадили! — сказал Харис.
Яков повернулся к промокшему человеку.
— А, Николай Филиппович! — сказал он. — Здравствуйте.
Парни ждали, что Яков улыбнётся и попросит у них прощения. Но этого не случилось. Он лишь посмотрел на ребят, сурово сдвинув брови.
Прошёл день, второй. На третий на доске объявлении появился приказ начальника парка о переводе группы рабочих депо в электрический цех. Среди рабочих была и фамилия водителя трамвая Ивана Кабушкина…
Ваня долго смотрел на бумагу, стараясь улыбнуться, но когда улыбка не получилась, круто повернулся и пошёл в депо. Скорее, скорее бы выйти отсюда, из этого душного коридора на простор, на воздух.
Депо гудело голосами рабочих, звоном железа.
А вон и его трамвай. Будто чувствуя расставание, кажется, погрустнел, бедняга. Только что его вымыли: на стёклах висят крупные капли. Да и загнали его в самый дальний угол депо — на четвёртый путь.
Неожиданно из трамвая вышел Яшка. Что он там делал? Наверное, зашёл снять аншлаг с надписью: «Водитель трамвая И. К. Кабушкин». Точно! Табличка в его руках. Не рановато ли, Яшка, празднуешь?
Ваня подошёл к нему вплотную.