— К оружию! — скомандовал Батыршин.
Все вскочили на коней и поскакали выполнять приказ, переданный связным, в район озера Хасан. Переправились через глубокий залив.
Начальник заставы лейтенант Терешкин приказал расположиться у подножия соседней высоты. Вырыли там окопы, траншеи, огородились колючей проволокой и на подступах к сопке закопали мины. Пока было тихо, подвесили к проволочным заграждениям пустые консервные банки: прикоснётся нарушитель — зазвенят. И вскоре они, действительно, зазвенели. Тин-тин!.. Пограничники прислушались: да, кто-то ножницами режет проволоку.
Батыршин тут же позвонил начальнику заставы и доложил о своих подозрениях.
— Есть!.. Есть! — говорил он полушёпотом, затем, положив трубку на место, приказал троим красноармейцам, в том числе и Кабушкину, следовать за ним в траншею.
Спускались они к подножию сопки, навстречу самураям. Удастся ли обнаружить нарушителей? В предутреннем тумане пока ничего не видно.
Командир отделения шёпотом приказал соедините концы кабелей от фугасных мин. Затем все четверо замерли, прислушиваясь.
В поредевшем тумане появились первые ряды японских солдат: с кинжальными штыками наперевес торопились они к сопке.
— Стой! — крикнул командир отделения и дал два предупредительных выстрела.
Самураи ответили беспорядочной стрельбой.
— По нарушителям — огонь! — скомандовал Батыршин.
Загремели друг за другом четыре мощных взрыва. Ударило упругой воздушной волной, посыпались комья земли. Нарушители тут же побежали назад.
Когда рассеялся туман, японцы начали артиллерийский обстрел. На сопке бушевал огонь, земля вздрагивала. Потом самураи возобновили атаку. Шли во весь рост, как на параде, уверенные, что на перепаханной снарядами, высотке никого не осталось.
— Отделение, Огонь! — скомандовал опять Батыршин.
Судорожно затрещал пулемёт, полетели десятки гранат — и японцы вынуждены были отступить. Но атаки ни этом не прекратились…
Кончались патроны, а силы далеко не равны. Высоту защищали всего лишь тридцать семь советских воинов, самураев же более четырёхсот. И всё-таки пограничники стояли насмерть, пока не подоспела помощь…[2]
Японцев прогнали.
Осенью Батыршин поехал учиться на курсы, начальник заставы Терешкин — в академию. А к Ване привязалась лихорадка. Совсем замучила. Нужно было менять климат, и его отправили в свою дивизию. Дивизия к тому времени расположилась в городке Ломоносове под Ленинградом.
Весть, распространённая когда-то Яшкой, оказалась правильной. 169 стрелковый полк ввели в состав бронетанковых войск. Так как в полку не хватало шофёров и трактористов, Кабушкина зачислили на курсы водителей. А в конце февраля он, прицепив к своей машине сани, выехал на лёд Финского залива. Через два дня участвовал в прорыве сильной обороны белофиннов и на занятом нашими войсками острове Койвисто был ранен.
Война с её беспрерывной артиллерийской стрельбой и с продолжающимися днём и ночью в свирепые морозы наступлениями вдруг закончилась. В конце марта за образцовое выполнение боевых заданий командования в борьбе против белофиннов 169 мотострелковый полк был награждён орденов Красного Знамени. А я начале апреля победители вернулись в Казань.
Тамара встречала парня первыми цветами — подснежниками. Она держала их в руках и пристально смотрела на дорогу. Едва поезд подошёл к вокзалу, а Ваня спрыгнул на перрон, девушка протянула ему цветы:
— Живой? Здоровый?
— Как видишь.
— Пошли скорее… — улыбнулась она, смущаясь.
Он взял её за руку, заметив, как на безымянном пальце блеснуло когда-то им сделанное для неё золотое колечко. Это колечко имело свою историю. Весной, перед уходом в армию, Ваня остановил трамвай за мостом, не доезжая Кольца: ремонтники срочно налаживали дорогу. День выдался жаркий, и он сошёл напиться воды у колонки. В луже рядом плескались утки. Одна жирнее другой.
Какая-то сердитая тётка средних лет с прутом в руках стала загонять уток домой. Селезень с фиолетовой отметиной вдоль крыла ни за что не хотел покидать лужу.
— Из-за тебя, окаянный, перестали утки слушаться! — проклинала хозяйка селезня. — Уводишь их на Кабан, а дорогу домой забываешь. Совсем разжирел, проклятый. Пущу тебя в лапшу…
— Тётя, продай этого селезня, — сказал Ваня.
— Думаешь, не продам? Всё равно его щука сожрёт — глубоко ныряет, проклятый.