— И её надо в Казань отправить. Как бы нам не опоздать…
Дивизия стояла тогда за Белостоком, у самой границы. Если немцы нападут, как бы матери снова не стать беженкой. Завтра же Тамару надо послать в Грабовец за матерью и вместе с женой майора Кадерметова пусть едут в Казань! Правда, не хотелось бы расставаться, жили-то всего четыре месяца, но… майор — старый солдат, беспокоится не зря.
Кабушкин проводил домой жену, выпил стакан крепкого чая и пошёл проверять взвод, которым он командовал. В третьем часу майор Кадерметов принёс приказ командира дивизии — объявить боевую тревогу: немецкие войска близко подошли к границе, у Драгина их сапёры начали спускать на воду приспособления для переправы.
На рассвете, в половине четвёртого, немцы открыли ураганный артиллерийский и миномётный огонь. Большая группа самолётов с чёрной свастикой начала бомбить Цехоновецк. Пошли танки. Враг атаковал наши войска вдоль шоссе Малкина — Гурна — Зембрув. Но первые атаки были отбиты. Когда наступила передышка, Кабушкин успел забежать домой.
Тамара укладывала в чемодан вещи. Лицо её побледнело, волосы растрёпаны. Увидев покрытого пылью мужа, бросилась ему на шею.
— Ваня, дорогой…
— Не плачь, Тамара… Забежал на минуту… Всё бросай, уходи! Сейчас отправятся последние грузовики…
— Никуда не поеду, Ваня, я с тобой останусь. Буду медсестрой в полку…
Тамара не успела досказать: на улице разорвался тяжёлый снаряд, выбив стёкла. Взрывная волна бросила её на смятую постель. Второй снаряд снёс крышу дома.
— Пошли скорей! — Кабушкин потянул её за руку.
Но Тамара упёрлась:
— Ваня, умоляю…
— Нельзя, дорогая… Поезжай в Казань, к родителям. Жди меня там.
В городе с треском и шорохом пылали крыши, деревянные дома, сараи, выбрасывая в небо чёрные клубы дыма.
Рядом остановился грузовик.
— Давай, Тамара!
Кабушкин, схватив её за руку, вывел из дома.
— Прощай, родная! — прижал он жену к груди, затем поцеловал её.
Машина тронулась.
— Прощай, Ваня! — услышал он удаляющийся голос. — Не забывай… Пиши…
Кабушкин вернулся к солдатам. Потом снова были упорные бои, снова разрывы снарядов и гул самолётов…
— Ну, помнишь? — повторил незнакомец.
Кабушкин встрепенулся. «Да кто же это? И голос вроде знакомый». Остановился и пристально поглядел на чужого человека.
— Гумер… Вафин?! — чуть не вскрикнул он. — Чего же не скажешь, а всё загадками… Усы, бороду отпустил, не сразу признаешь…
Вафин посерьёзнел.
— А чего говорить? — сказал с укором. — К тебе и не подступишься.
— Ты как тут очутился? — сухо спросил Кабушкин,
— Приехал к вам для связи между отрядами.
— Это хорошо. Будем знать, кто в соседях. — Кабушкин подпрыгнул, схватился руками за толстый сук на стволе. Сук не выдержал, обломился, нарушив тишину леса. Кабушкин невольно огляделся.
— Не видел кого из наших, казанских? — спросил Вафин, обиженный тем, что друг детства с ним так обошёлся…
— В отступлении?
— Да.
— Яшку Соловья встретил, — сказал Кабушкин. — Только встреча была нерадостной. И вспоминать не хочется.
— Он какой-то трусоватый.
— Шкурник. Однажды написал на меня жалобу за то, что я впустил через переднюю дверь Николая Филипповича. Всегда был таким. Ещё в Казани.
— Такой напишет, — усмехнулся Вафин. — На днях я получил письмо из Казани. Жизнь там нелёгкая. Но работают, не жалуются. Николай Филиппович ходит в залатанном старом костюме, голодный, а для победы над врагом все деньги за лекции в Доме учёных и серебро, что раскопал на развалинах, отдал государству. А серебра у него было много: килограмма три-четыре.
Ваня вдруг вспомнил разговор о Гумере с Харисом.
— Послушай, Гумер, тебе тоже дал он одну монету. Потерял, наверно?
Вафин нахмурил брови.
— Почему же я должен потерять её? — пожал он плечами. Помолчал и улыбнулся — Чудеса да и только. Хочешь — не хочешь, а невольно поверишь в колдовство. Как говорил Николай Филиппович, серебряная монета приносит человеку счастье. Она и в самом деле вывела меня из окружения. Теперь это мой талисман.
— Покажи-ка.
Вафин расстегнул верхние пуговицы телогрейки, сунул руку за пазуху и вытащил кисет, сделанный из кожи, затем развязал шнурок и двумя пальцами нащупал в табаке монету.
— Вот она.
Кабушкин взял монету, обсыпанную табачной пылью, и дважды подбросил её на ладони. С детским любопытством стал рассматривать сверкающий кружок, напоминавший о далёком детстве, о своём учителе…