— Ничего. Вместе поедем…
К вечеру прибыли в Грабовец. Сайчик слез у въезда в деревню и засеменил к первому же дому.
— К свату? — спросил его Кабушкин.
— Ага. Тут у меня сват на свате…
Кабушкин поехал дальше, к тому дому, где жила его мать. Есть ли там сейчас живые люди? Да, из трубы струится дым…
Не распрягая лошадь, вбежал он в дом. Ирина Лукинична стояла у печки. Увидев человека на пороге и приняв его в сумерках за немца, предупредила:
— Самогон я не варю. Яйца и сало кончились.
— Мама!
Ирина Лукинична выронила из рук миску. Та, сделав круг на полу, завертелась на месте и уткнулась в ноги растерявшейся матери.
— Ваня… Ванюша! Думала, уже и не судьба с тобой увидеться, — плакала мать, обнимая сына. Худые руки гладили его спину, волосы на голове: не сон ли это? Затем она проворно зажгла промасленную вату в гильзе, подняла свет повыше и осмотрела сына с ног до головы. Радость на её лице погасла — большие светло-карие глаза, тревожно смотревшие на сына, стали строгими.
— Сынок… И ты, оказывается, того…
— Чего? — улыбнулся он.
— Устанавливаешь новый порядок, — сказала мать и села на скамью, спрятав руки под фартук. — И ты ещё скалишь зубы? Радость, что ли, большая?
— Большая, мама, очень большая! — Ваня подсел к матери, обняв её одной рукой. — Не смотри на мою одежду, мама. Я партизан. Только никому не скажи об этом. Меня послали сюда, поближе к аэродрому…
— Ой, Ванюша! — испугалась мать. — За какое же ты опасное дело взялся! Наших людей туда и близко не подпускают.
— Я тоже туда не пойду. Не волнуйся.
— Ох, дитя моё, как же не волноваться? — Ирина Лукинична прижала голову сына к груди, расчесала пальцами его волосы. — А Тамара где? Жива-здорова?
— Проводил её в Казань в первый же день войны.
— Письмо ей напиши. За нас пусть не беспокоится.
— Написал.
— А посылать куда? — всполошилась мать. — Поезда ведь не ходят!
— К нам самолёты прилетают. С Большой земли.
— Тогда ещё напиши ей. Как мы с тобой встретились… И ваше гнездо разорили, сынок. Вернулся ты по дороге, по которой в ту войну отступал твой отец… Если бы немцы не пришли, был бы живой… Садись, Ванюша, проголодался, наверно.
— Сейчас, распрягу лошадь. И гостинцы принесу…
Когда он вернулся, Ирина Лукинична уже поставила рядом с чугунком варёной картошки поджаренное сало, про которое жаловалась недавно, что будто кончилось, и бутылку с обвязанным тряпкой горлышком. Получив из рук сына подарки, мать ещё больше разволновалась. Пригубив рюмку за встречу, снова вспомнила прошлое, сказала, что горе обновилось, когда вернулась в родные края, что бредит по ночам и клянёт за всё немцев.
— Раньше говорила, что в смерти отца повинна вода, теперь обвиняешь немцев, — сказал Иван. — Ты вспомни как следует. Сама же обещала всё рассказать, когда вырасту.
Ирина Лукинична, вытирая слёзы, поведала об этом происшедшем двадцать девять лет назад событии. Со всеми подробностями: куда и какими дорогами убегали от немцев, как погиб отец, спасая двух сыновей от жажды…
— Тогда выпьем за его подвиг.
— Не подвиг, сынок. Он, как говорил тогда, выполнил свой долг.
— Мы тоже выполним, — пообещал Иван.
— Дай бог… Недавно твоя крёстная сказала мне: «Видишь, какие зловещие птицы летают над нами? С чёрными крестами на крыльях. Но враг всё равно будет побеждён. Потому что в руках русского войска правда, а в стальных рядах его два сына богатыря Константина Кабушкина»…
— Опять эту сказку рассказываешь? — заглянул в комнату вернувшийся с работы младший брат Ирины Лукиничны.
Жил он с женой и детьми в другой половине дома — в так называемой белой избе. Там уже собрались родные, знакомые и ждут Ивана в гости.
— Пойдём, племянник, — пригласил он. — И ты, сестра, не откажи.
Они перешли в другую половину.
Иван сидел среди гостей растерянный, не зная, что и говорить им. Люди ждали от него правду, правду с Большой земли. А Иван говорить этого не мог. Ему было тесно в одежде полицая, она как бы жгла всё тело. Иван расстегнул воротничок, облизал пересохшие губы. Надо было до конца играть свою роль.
Вскоре вошёл староста с двумя собутыльниками. Они хотели угостить полицая из Минска, услышать от него утешительные слова. За столом то и дело били себя в грудь, ругали тех, кто жалуется, не доволен новым порядком.
Кабушкин три дня гостил у матери. С утра возился во дворе, сгребал снег, чинил сарай, заборы. Мимо дома проходили немецкие лётчики. Нетрудно было запомнить их и подсчитать экипажи. С аэродрома днём и ночью с гулом поднимались в небо самолёты. Сосчитать их тоже было нетрудно. В разговорах с односельчанами узнавал, какие дороги ведут к аэродрому. Об охране дорог рассказал ему сам староста, любивший похвастаться новым порядком.