Я прищуриваюсь, а потом говорю:
— Знаешь, что думаю?
— Глупости всякие, — мрачно подхватывает грач.
Я отмахиваюсь:
— Сам ты… неумный. А я вот думаю, что я, может, и ведьма, но никак не ножик.
Чигирь склоняет голову и заглядывает мне в лицо. И мне почему-то становится от этого очень весело, и дальше все слова говорятся легко.
— Я не ножик, потому что ножик — где положил, там и взял, что захотел с ним, то и сделал, хотел — человека ткнул, хотел — репу почистил. И ножику всё равно, ножику не важно, что резать, а даже если б ему была какая-нибудь разница, он всё равно ничего с этим сделать не умеет. А я не ножик. Я могу плюнуть тому мужику прямо в его рыло и сказать, чтобы сам шёл со своими глазами разговаривать, а коли сгинет, так и не моя беда. Я могу денег не взять и уйти по дороге куда-нибудь дальше. Могу — над свечой пошептать и вызвать непокойных духов, чтобы своим потомкам всё объяснили. А могу сама всех выкопать и отпеть, понимаешь? Делать всё, чего захотят дурные люди, потому что они попросили, — так мы не договаривались. Я, может, по-другому хочу.
— Тогда и отвечать тебе, — гаркает Чигирь. — Кто решает, тот и платит. Деньгами и грехом!
Но я только смеюсь. Я уже за столько всего отвечаю и столько всего несу, что, право слово — одним грехом больше!..
— А ещё знаешь что думаю?
— Ещё одну глупость?
— Думаю, что, может, потому Отец и нашёл в тебе благодати, что нет её в ножиках. В ножиках либо ничего, либо если уж и что-то, то только дурное.
Я всё жду, что Чигирь ответит мне что-нибудь едкое и учёное, или — как он умеет — просто станет ругаться плохими словами. Но Чигирь молчит.
✾ ✾ ✾
Все, кто видали в пурпурном поле глаза, видали их глубокой ночью. И мужики те, и блаженная баба, и гончар — все они говорили: темно, черно, гулко, и два глаза горят. Это дальше уже их слова расходились, и глаза были то круглые, то косые; то красные, то белые; то с узким зрачком, то вовсе без оного. Но это всё мелочи уже, а главное ясно: что бы ни жило в пурпурных полях, очи свои оно открывает ночью.
Встречаться с нечистью мне немного страшно. Русалки были ко мне добры, но русалки на то и русалки, что ещё не забыли, как сами были людьми. Совсем маленькой я играла с домовым, и тот тоже был со мной ласков, а однажды видела лешака и спряталась от него под ёлкой, но он прошёл мимо, будто не заметил.
Это всё — нечисть, но такая, что по большей части мирно живёт рядом с человеком. Бывает, что русалки, влюбившись, зачаровывают мужчин и топят их, обращая в своих слуг; лешак может со скуки запутать человека так, чтобы он не нашёл дорогу домой и наткнулся на разъярённого кабана; да и обиженные домовые иной раз сотворят таких гадостей, что заречёшься иметь с ними дело. Но есть и другая нечисть, совсем дурная, та, что жрёт, разрывает, пугает до смерти и насылает невыносимые беды. И чем дольше я собираюсь к полям, тем больше думаю: там, у мастерской, что-то из такой нечисти.
— Ну чего ты копаешься? — сердится Чигирь, щипает клювом подол рубахи и тянет к дверям. — Давай, шевели булками, а то с тобой и поседеть недолго!..
Я показываю ему язык и завязываю пояс покрепче, а на него навешиваю мешочки. В одном — соль, которую мне пришлось взять у местных понемногу в разных дворах, в другом — листья свежего шалфея, в третьем — юные веточки можжевельника. Ещё лучины и свеча, огниво, немного подсолнечного масла в бутылочке, ниток два клубка, конский волос и бутыль со слезами, ради которых я надышалась лука.
Чигирь, конечно, юродствовал, что не уверен, что меня можно считать достаточно чистой: мало того, что у меня полные руки порока, так я ещё и с мужиком на соломе спала!.. Но я показала ему язык и заверила, что грачи мужиками не считаются.
Много всего пригодится ведьме, чтобы сражаться с нечистью. У меня и четверти нет от того, что нужно, но Чигирь всё равно говорит: главное, мол, все правильные слова знать. А словам он меня хорошо научил, они у меня всё равно что калёным железом в памяти выжжены.
Я зажигаю пару лучин и платок, шепчу заговор и становлюсь невидимкой. А потом беру серебряную спицу, сжимаю её в кулаке покрепче и отправляюсь к полям.
У посёлка есть свет от окон и фонаря при колодце, а на дороге уже такая темень, что ни зги не видно. Ночь облачная, даже луна спряталась — не найти. Но я умею теперь шепнуть такое, чтобы мои глаза видели ясно.
И всё равно жутковато это, идти в одиночку вдоль луга с неотпетыми мёртвыми.
— Чего трясёшься? — гаркает Чигирь. — Тьфу, девчонка!