Ветер полощет юбку. Одной ногой я стою крепко, а второй достаю только носочком, будто она вдруг укоротилась на полладони. А руки меня держат крепкие, мужские.
Голова кружится, и вся я какая-то дурная. Дышать больно, мысли ворочаются неохотно. Я вцепляюсь взглядом в чужую ладонь и веду им с силой снизу вверх. Вот голое запястье, бледнокожее, с редкими тёмными волосками. Вот начинается полотняная светлая рубаха. Локоть, широкие плечи.
Он ещё совсем молодой, щетина редкая. Длинное лицо, острый чуть скривлённый нос, чёрные брови вразлёт, серые глаза. А чёрные волосы взлохмачены, и на нём нет ни кафтана, ни тулупа, шея уже белая от холода, все руки в мурашках.
За пояс чужака прицеплена моя серебряная спица. Убедившись, что я вполне могу стоять сама, он отпускает мою талию, выхватывает спицу, перебрасывает её в руке поудобнее, делает несколько красивых взмахов.
Тварь внизу вопит особенно гневно, и я встряхиваюсь.
— С-спасибо, — выдавливаю из себя я. — А вы?..
Он смотрит на меня с усмешкой, качает головой.
Потом открывает рот — и каркает.
Три булавки и горсть земли (продолжение)
Я вытаращиваю глаза, а мой неожиданный спаситель хватается свободной рукой за горло, дерёт его ногтями, закашливается, бледнеет ещё сильнее. Снова открывает рот — и снова каркает. И ещё, и ещё, и ещё.
Я смотрю на это, широко распахнув глаза. А потом выдыхаю:
— Чигирь?!
Он кашляет снова и снова, давится карканьем, весь краснеет, сгибается и едва на роняет спицу. Я протягиваю руку и робко трогаю его плечо, будто утешить собираюсь.
Как странно! Моя птица — и человек. Я же видела его уже однажды человеком, в отражении в реке, но не запомнила толком и теперь не признала. Оба мы с ним сторонились зеркал…
Я всё-таки глажу его по плечу, и только тогда замечаю. Моя рука — как будто и не моя вовсе. Слушается, как родная, а пальцы кривые, ногти жёлтые и буграми, на коже пятна, а на запястье огромная бородавка, и из неё три чёрных волосины торчит.
Отшатываюсь и чуть с балки не падаю. Пытаюсь оглядеть себя, но много ли увидишь под кожухом? Задираю юбку и понимаю, что ноги у меня и правда разные, одна другой короче, но обе уродливые, отёчные и над русалочьими туфлями наплывают, а справа на лодыжке — красное шелушащееся пятно. Перекидываю волосы вперёд, и это не мои привычные рыжие кудряшки, а сальные бледные патлы.
— Это же… это же как…
Я трогаю своё лицо, пытаясь понять, правда ли я так уродлива, как видела в зеркале. Но нащупываю только то, что один мой глаз, тот, что был косой, исчез полностью. Вместо него теперь голая кожа.
— Чигииирь, — сдавленно шепчу я, чувствуя, как внутри кончается воздух, — Чигирь, я, кажется… это…
Он давится кашлем, глубоко дышит, садится на балку и свешивает ноги вниз, к чёрной твари. Она всё прыгает и пытается достать до нас если не пастью, так хоть рогами, и теперь ей почти удаётся, — тогда Чигирь подтягивает колени к себе.
— Чигирь, я стала как в зеркале, — едва слышно говорю я и закрываю лицо, чтобы он не смотрел на меня такую, только щёлку для глаза оставляю. — И огонь не горит… и пятна эти… и запах… и твари… и… погоди! Это мы что — на той стороне?!
Чигирь стискивает зубы и с усилием кивает.
— Но ведь… но как же… и что теперь делать?!
Он снова открывает рот, и я торопливо говорю:
— Нет! Молчи! Ты лучше… знаками покажи как-нибудь.
Чигирь послушно показывает знаками. Сперва это те знаки, которые я знаю, но от которых густо, бурачно краснею. Потом и вовсе какие-то невиданные фигуры, которые не ясно, как понимать. Я в ответ глупо моргаю, а Чигирь закатывает глаза и бьёт себя ладонью по лицу.
Лучше бы показывал понятнее!
Пока мы так общаемся, тварь под нами вдруг настораживается. А потом совсем теряет к нам интерес и торопится за угол, в другой двор, где кто-то гремит ведром. Ох, да она же кинется!.. Я спрыгиваю с балки первая и отбиваю пятки, но убежать никуда не успеваю. Чигирь ловит меня за локоть и приставлять палец к губам: тсс.
Так, под локоток, он и ведёт меня к углу сарая. Мы подкрадываемся к нему, а потом по очереди за угол заглядываем.
А там не одна тварь, а три: одна самая чёрная и две другие чуть посветлее, но все будто в смоле вымазанные и у всех рога, будто ножики. Твари толпятся у корыта и с шумом чавкают, а рядом стоит… ну, наверное, женщина.
По крайней мере, ростом примерно такая, две руки, две ноги, голова с простой косой до середины спины, в юбке. Только всё это словно дорожной грязью уляпано до неузнаваемости, да так, что с кончика косы капает, и черты лица не разглядеть. Женщина выгребает из сарая помёт, а сама покачивается и губы складывает трубочкой, будто насвистывает.