— Шлялась?.. Но я же… спала…
— Ну дууура!
— Да вот и не дура! Откуда мне было знать?!
— Откуда знать? Откуда знать?! Ааааааа! Нейчутка, ты ведьма или деревенщина? На меня смотри, когда с тобой разговариваю! Пустоголовая девица! Провалилась и не заметила, как, как… как человек!!
Я на это надуваюсь и язык ему показываю. А Чигирь всё хорохорится и костерит меня, почём свет стоит. Я и сама себя корю: наде же так, соскользнула на другую сторону и даже не заметила, а ещё ведьмой назвалась! Но от слов Чигиря мне всё равно обидно, хоть и понятно, что он сам больше испугался, чем рассердился.
Сперва летал над крепостью и в окна заглядывал, пытаясь понять, куда я делась. Потом понял, что во всей Синеборке от меня ни следа не осталось, и подумал было, что Отец Волхвов нашёл меня, разорвал и съел. Но потом сообразил всё-таки, нырнул в волховской огонь, а через него на ту стороны выбрался. Сбежал по лестнице, а там я — от козы убегаю.
— Я думала — нечисть…
— Думала она!
Чигирь всё кипятится, а потом ласково бодает меня головой и едва не курлычет. И я вздыхаю:
— Сам ты дурак.
Он щипает меня за ухо, ощутимо, но не больно. На том и миримся.
Потом я долго брожу по заледеневшему берегу, пытаясь сообразить, как бы перебраться через реку. Лёд пошёл тёмными пятнами и желтоватыми трещинами, а кое-где виднеются отдельные промоины: только ступи — провалишься. Мостов здесь нигде в округе не построили, время лодок ещё не настало, и местные сейчас ждут, когда река сойдёт и заработает переправа. Но мне ждать так долго никак нельзя.
Была бы я настоящей ведьмой, умела бы встать на черенок метлы и взлететь. Но я пока не настолько хорошая ведьма, и даже Чигирь быстро смиряется: до этого мне ещё расти и расти. Водяницы у Синеборки нелюдимые и скорее ракам скормят, чем помогут. А ноги в туфлях тем временем так закоченели, что уже и шепотки их не берут.
Наконец, я коротко молюсь Отцу Волхвов, отламываю от сухой ёлки мосластую крепкую ветку, тюкаю ею на пробу и двигаюсь в путь. Кое-где приходится заговаривать лёд, закрывать полыньи, и шагать здорово страшно. Холодно так, что зубы стучат, но я всё равно вся взопрела, пока добралась до высокого берега.
А как по склону вверх всползла — этого и вовсе вспоминать не хочется.
— Не торопись, — окликает меня грач, когда я почти выхожу к мосту. — Ты помнишь? Может сегодня, может вчера… с самой собой лучше тебе пока не сталкиваться, а то поедешь ещё крышей!
Я хочу съязвить, что если я всё ещё с ним крышей не поехала, то от самой себя уж точно и не поеду. Но меня бьёт такая дрожь, что слова не складываются вместе.
Так что в крепость я вхожу, будто воровка: под отводом глаз и крадучись. Над Синеборкой сгущается вечер, козы дремлют, а окна кухни горят мягким тёплым светом.
Я прислоняюсь к двери ухом и слышу, как Жегода воркует:
— Вот ещё ложечку. И ещё… Ну? Ты же любишь с грибами!
— Вчера, — шепчу я Чигирю. — Мы вчера. Это неплохо, да?
— Неплохо, — важно кивает грач. — Схоронимся в сарае, а когда вчерашняя ты соскользнёт на ту сторону, займём её место.
Так мы и делаем. Сидеть в темноте среди наваленного по ящикам угля приходится довольно долго: я только гляжу сквозь щель, как Лесана загоняет детей спать, а Бранка выносит очистки козам, да растираю и отшёптываю замёрзшие ноги. А когда долго сидишь без серьёзного дела, в голове заводятся разные мысли, которых лучше бы и не было.
— Там всё так плохо было, — шепчу я Чигирю и ёжусь. — Почему так? Смола эта, пятна…
— Дурные люди живут.
— Здесь? Но здесь все такие хорошие!
Грач смотрит на меня, как на дурочку, вздыхает, а я зябко обнимаю себя руками:
— Не очень, да? Не очень хорошие? Но даже пусть нехорошие, паутина!.. Плесень!.. Это же…
— Заговорами кто-то балуется. Плохими.
— Здесь?!
— Не, в городе. А сюда ветром надуло! Не дури, Нейчутка. Где же ещё?
Я и сама понимаю, что до города отсюда далеко, а чтобы так загадить ту сторону, одного дурного нрава мало. И всё равно мне сложно представить, чтобы кто-то из этих людей, которые так хорошо меня приняли, занимался дурным колдовством.
— Надо ещё проверить, — мрачно говорит Чигирь, — от своего дурости ты провалилась, или по другой какой причине…
— Да быть не может!
— Проверить надо…
Я не люблю видеть в людях дурное. Это для Чигиря все люди — как для меня козы: дурные и бессовестные, от них и ждать ничего нельзя, кроме как гадостей. А я среди людей выросла, да и себя привыкла считать человеком.
Но многие дни на дороге уже научили меня, что когда Чигирь каркает — он, увы, частенько бывает прав. Так что, когда Синеборка погружается в ночной сон, мы с ним отправляемся проверять.