— А к-кому?
— Да кому угодно! Не над твоей дверью же, а над общей! Завтра разберёмся. Ложись, вон уже темень какая.
Я собираю кладбищенскую землю обратно в тряпицу, чтобы назавтра с башни вниз выкинуть, а булавки сгибаю-разгибаю несколько раз, пока они не ломаются. Запираю ставни, мою руки как следует, споласкиваюсь над тазиком. Чигирь честно смотрит в угол, пока я освежаюсь и ныряю в одеяла в одной нижней рубахе. Тянусь к лучинам, прижимаю огоньки пальцами, — дым лижет нос и тонет в темноте.
Кручусь с бока на бок, вздыхая, но сон ко мне никак не идёт. После путешествия на ту сторону и переправы через реку меня всё ещё немного потряхивает, и мысли внутри головы ходят дурными кругами. Если не для меня подклад, то для кого? И от кого? Что за дурная затея, над общей дверью подклад вешать! Колдовство, человечьими руками сделанное, редко когда работает ровно как нужно, — об этом все знают, не нужно быть ведьмой, чтобы это понимать. У людей и колдовство-то не столько колдовство, сколько метко брошенная злоба.
Ещё летом в одной деревеньке я долго возилась с одной бабкой, которой всё пекло за глазами, будто в голову гвоздь вбили. И так к ней подходила, и эдак, хотела уже сдаться и отправить её отлёживаться и ждать, пока заедет в их местность грамотный знахарь. А потом увидела как-то у колодца, как бабка ворчит всред соседке: «тварь ты поганая, чтоб у тебя вся ботва повяла».
Увидела да и забыла, а назавтра соседские посадки и впрямь погрустнели, пожухли. Меня пригласили поглядеть, но чего там увидишь, если просто пожелали плохого от всего сердца?
Тогда я взглянула на бабку иначе. И оказалась она злобная и глазливая. В лицо улыбается, а в спину костерит и как пожелает какую гадость, так всё сбывается. В деревне шептались, что в её родне то ли лесные девки, то ли ведьмы, но сама бабка перекрутов в полях не ставила — да и ладно.
Я тогда приосанилась, загордилась. Есть всё-таки в мире справедливость! Всем вокруг кидаешь свои какашки, вот и получай ими сама, да прямо в лоб! Чигирь, правда, поднял меня на смех. Не с чего, сказал он, голове болеть. Гадостями бабка хорошо кидается, метко и звонко, воля — всё равно что камешек, запущенный из пращи. Знает она о своей силе или нет, а занимается она этим давно, а голова болит — недавно.
За бабкой мы следили с ним, как заправские охотники, выслеживающие осторожного оленя. Часами лежала я на крыше, подглядывая и подслушивая. И хотела уже плюнуть на это всё, как в гости к бабке заглянула невестка, дородная и с пузом, что на глаза лезет. И на прощанье бабка потянулась было по привычке приложить её недобным словом, а потом замялась, задумалась, да и проглотила свою гадость.
Сама же ей и подавилась. Как с пращой: если уж вложил камень и замахнулся, то доводи дело до конца, не сомневаясь, или получишь этим камнем себе же по голове. Так вышло и с бабкой.
— То есть в ней, — возмущалась я, — на секундочку, на мгновеньице проснулась совесть! И за это ей головную боль? Чтобы больше не совестилась?!
Чигирь над моими возмущениями только ухохатывался. Не «чтобы», мол, а просто так. Много чести, подгонять законы сил, чтобы у гнусной бабки улучшился характер!
Но дурные пожелания — это несознаваемое колдовство, которое люди делают по дурости. А подклад сам себя не слепит. Это же надо на погост сходить, а ближайший здесь — при посёлке, здесь, в крепости, не хоронят; это надо могильник найти, булавки вложить, подвесить…
И ради чего!.. Ради чего!..
Я гневно переворачиваюсь снова и подтыкаю одеяло плотнее. Дров и угля в Синеборке не жалеют, а под боком у меня нагретая печная труба, но ночи ещё стоят морозные, и от воя ветра на душе зябко.
Закрываю глаза и велю себе спать. Вот и грач уже устроился у меня в голове, свил себе гнездо из полотенца и нахохлился. А я только раскачиваюсь в черноте, а через неё грохочут, подскакивая на колдобинах, пуганые мысли. И, промучившись так ещё сколько-то, я зову жалобно:
— Чигирь?
Он не шевелится даже, но отзывается мгновенно:
— Чего тебе?
Я пытаюсь сообразить, чего мне. Мысли топчутся и путаются, сплетаются водорослями. И вместо того, чтобы снова ныть про несправедливость вселенной, я неожиданно для себя хихикаю:
— А ты хорошенький. Ну, когда человеком! Стааатный… много девок попортил?
— Спи, дура, — ворчит грач.
— А ты скажи! Вешались на тебя? Гроздьями, да?
Чигирь вздыхает так глубоко, как будто он не безусый плечистый юнец, а убелённый сединами старец.
— Надо придумать, — воодушевляюсь я, — как тебя с той и с этой стороны соединить по-другому! Чтобы здесь был говорящий человек, а там каркающий грач. Должен же быть способ!