— Мужики друг друга травят, — говорит он бесстрастно. — Только и знают, что собачиться, с такими братцами и врагов не надо. Всё спорят, кому следующим воеводой быть, как будто это им решать, а не государю. Как девки!
Тауш и Вишко и правда не лучшие друзья и всегда и во всём не согласны. Но чтобы травить? Нет же на них Отца Волхвов!
— Лесана, я думаю, Вишко присушить пытается, — говорю я неуверенно.
Руфуш снова сплёвывает, а потом вдруг ревёт, как бешеный медведь:
— Дурная кровь!
Я отшатываюсь, но он успокаивается так же быстро, как и взбесился, и объясняет, гадливо морщась:
— Матка наша с Жегодой, говорят, ведьма была. От неё вся эта дрянь и расползлась. Меня-то война поправила, а эти все… тьфу.
Я прикусываю губу. Я-то тоже ведьма, и от меня тоже порядком дряни. А Руфуш снова в зубах ковыряется и роняет тяжело:
— Вот что, девка. Ты мне всю эту погань выковыряй и перескажи, кто, что и зачем, а я тебе козу по весне подарю. Государевым деньгам я не хозяин, но коз я сам купил, на свою пенсию. Вот любую и выберешь.
Зачем мне на дороге коза, я, признаться честно, не знаю. Коза — она ж не лошадь и не ослик, хорошо хоть жрёт всё, что под ноги попадётся. Но козу если что и продать можно, а быть совсем нищей ведьмой мне уже немножко надоело; этой зимой крепость платит мне крышей и столом, но ведь будет и следующая?
Да и сама я спать не смогу спокойно, пока не пойму, что здесь к чему. И я стягиваю с руки варежку, протягиваю Руфушу открытую ладонь, как Чигирь научил:
— Договор.
Руфуш глядит на неё, как на дивье чудо, а потом раскатисто хохочет:
— Ну, девка!
А потом зажимает мои пальцы своей огромной лапищей и трясёт:
— Договор!
✾ ✾ ✾
С какого конца к такой задаче подступиться, мне понять трудно. Семь вымаранных в порок людей, кто-то из делает дурное колдовство, кто-то — тому колдовству жертва, а кто-то — и то, и другое. Мы с Чигирём листаем гримуар и перешёптываемся, но хорошего ответа не находим. Все ритуалы, способные показать сотворённое, уж больно сложные: для них нужно девять горошин цинка, коробочка мака и скелет чайки, и делать их нужно на растущую луну и над текущей водой. Для других же способов нужно такое тонкое понимание сил, что Чигирь мне даже объяснить не смог, как точно это можно сделать.
От этого грач унывает и раздражённо бухтит, что я зря только ввязалась в это дело, и вообще, подклад можно было выкинуть из дома да из головы. Училась бы я лучше, старалась больше, а то всё на ерунду отвлекаюсь! А люди пусть бы и дальше в своей лжи путались, пока их из скита не прижмут!
Так он бормочет и лапой гримуар перелистывает, пока я расстраиваюсь. И где-то так мы с ним и доходим до нужной мысли.
— Лесана, — говорю я сурово, для пущей важности набросив на голову платок и унизав пальцы колечками, — я всё знаю.
— Чего именно? — она смотрит на меня поверх полуощипанной тушки и сдувает с лица волосы.
— Про твою магию, — говорю я твёрдо. — Расскажи мне в подробностях, что именно ты делаешь, и я постараюсь уменьшить вред. А иначе уже по весне весть дойдёт до ведунов, и они…
Лесана опускает взгляд и дёргает из дохлой курицы перья.
— Они всё равно узнают, — пугаю я, а сама слежу, как заговорённая мною тень Лесаны колышется на стене, готовая указать мне на любую ложь своей хозяйки. — Так что лучше говори по-хорошему! Ты опасные вещи делаешь, твоя жертва и помереть может, и тогда что?!
Лесана усмехается, а потом говорит:
— Да и пусть мрут.
— Пусть? Пусть мрут?!
— А чего? Это же для дела… Да и толку с них никакого, там одна и молока уже не даёт.
Я давлюсь воздухом, и глаза у меня, наверное, делаются как блюдца. У Дарицы, болезной жены Вишко, был всего один ребёночек, уже подрощенный. Но кто же родню молоком-то меряет?
— Даже дядька Руфуш не расстроится, — воодушевляется Лесана и тараторит: — Он и сам давно избавиться от них хочет! И Жегода сказала, что так с них хоть польза будет, и она следит, чтобы батя…
— Погоди-погоди… чего?!
— Так ты ж говоришь, что всё знаешь!
Несколько мгновений мы смотрим друг на друга: я — ошеломлённо, она — обиженно. Тень за Лесаной колышется ровно, ничем не вспугнутая. Чигирь смотрит на нас с козырька, и вид у него тоже ошарашенный.
— По порядку рассказывай, — креплюсь я. — Ничего не умалчивая!
Лесана оглядывается воровато, будто ждёт, что кто-то станет её ругать. Но я смотрю важно, при поясе у меня серебряная спица, и я грожусь ведунами и страшными карами, а Лесана — молоденькая и не очень-то смелая.