Да и секрет выходит не совсем её.
Что Ладар болеет, я давно знаю. Когда я только пришла в Синеборку, Жегода уговорила меня посмотреть и помочь, как смогу, — только я ничего и не смогла толком. О человеческих недугах я знаю мало, да и Чигирь не смог вспомнить ничего похожего. Ладар всё равно что гниёт изнутри, будто его тело само себя сожрать пытается.
Должно быть, из-за своей болезни он и выглядит в отражении полумёртвым. В такой жизни совсем мало радости: Ладар слаб, негоден ни для какой работы и давно бы спился, если бы Жегода не держала его в ежовых рукавицах. И характер у него давно испортился, он только и может, что кряхтеть, жаловаться и от еды отворачиваться.
Может быть, ему давно пора было на ту сторону — не в ведовском понимании, а в людском. Но Жегода, дочка ведьмы, любит его, дурного. Так любит, что никак не может отпустить.
— Он мне как батя, — шмыгает носом Лесана. — Моих-то не осталось никого…
Сама Жегода — не ведьма и по дорогам с матерью не ходила, их с братом мать маленькими оставила бабке и только привозила иногда деньги. И всё равно Жегода кое-что знает и кое-что умеет, и материнских оберегов у неё полный сундук. Много лет она вливала в мужа силы, раздувала в нём жизнь, а теперь и Лесану научила.
Лесана ходит за козами, а сама шепчет, шепчет. Кормит их, а в плошку травки добавляет. И козы дуреют, а Ладар живёт ещё один новый день.
Я гляжу на Чигиря с сомнением. У Жегоды в отражении были чёрные руки и нитки, торчащие из груди. Это, выходит, потому, что она не сама делает, а Лесану науськала? А Лесана вся измаранная, потому что высасывает из коз жизнь для приёмного родителя?
— И ты это всё ради бати? — переспрашиваю я растерянно.
Она хлюпает носом, кивает и ожесточённо выдёргивает из тушки ещё комок перьев.
Тень Лесаны вздрагивает, и я снова возвращаю на лицо суровое выражение. Девушка косится на меня, но признаётся:
— Ну, ещё ради оберегов…
Материнских оберегов у Жегоды полный сундук. Камни, резные фигурки, витые свечи, лубочки, украшения, расшитые ткани — Лесана и видела-то едва ли десятую часть, но мало с чем можно сравнить такое богатство. Крепость, хозяйство, имущество — это всё сыновьям отойдёт когда-то. А ведьмино наследство — оно только для женских рук; а дочерей у Жегоды нет, только невестки и приблудная сирота Лесана.
— Это наше с ней, — говорит она. — Мы с ней вместе… и шепотки… если она мне хоть часть оставит, я где угодно устроюсь, я и замуж пойду.
— Замуж? А как же... Вишко?
— Вишко?
— Он нравится тебе. Я думала, ты его…
— Да мало ли кто мне нравится.
Птичий трупик в её руках смотрится сейчас особенно скорбно. Лесана склоняется над мешком и дёргает перья. Так мы и сидим с ней рядышком и молчим.
То, что она творила — это всё дрянь, да дрянь не простая, такие штуки подолгу делать — замаешься. Но судить её мне теперь сложно. Куда проще судить, ничего толком не понимая!
— Ты это… — Лесана глядит на меня искоса. — Если тебе в крепости приворотами пахнет, то ты не там ищешь. Ты лучше на Тауша посмотри. А то его Бранка… она его не просто так любит.
Что за глупости, думаю я сердито, пока мечусь по башенной площадке туда-сюда. Какие глупости! Бранка — она ж так его любит, она же так на него смотрит, да разве может быть, что…
Да и приворот — это ведь бабское дело. А Тауш такой видный мужчина, ну и что, что ведьмин внук. С чего бы ему…
У них детей ведь семь человек!
— Может, он её люююбит, — язвительно тянет Чигирь.
Что бы мужчины понимали в любви!
Но выкинуть слова Лесаны из головы у меня никак не выходит. И в зеркале Бранка была вся серой нитью обмотана, точно паутиной, а Тауш был жуткий, с руками-крючьями, как паук. Так что днём я нахожу Бранку за стиркой, помогаю ей с бельём, а сама принюхиваюсь.
Пахнет Бранка травами, и среди них я различаю хмель, душицу и кинзу, а ещё острые нотки любистока. Не с кухни эти запахи, ох, не с кухни; и вечером, когда добродушный Тауш возвращается из очередной поездки, я загоняю его в угол:
— Ты жену зачем опаиваешь? Волхвы за это велят плетями бить!
Только вот Тауш — не пугливая девка вроде Лесаны, и только усмехается:
— Это если кто пожалуется.
— Она и пожалуется!
— Вот как пожалуется, тогда и поговорим.
На меня он смотрит сверху вниз. Это ему нетрудно, Тауш — всё равно что лось, рослый и массивный. Бранка к нему ластится, ходит вокруг него весенней кошкой, то за ладонь возьмёт, то в глаза заглянет, то засмеётся игриво… неужто это всё — напускное? Как же быть с этим тогда, как жить, если даже в такую любовь поверить нельзя?