Мало радости в тем, чтобы быть немощным и больным. Изнутри Ладар давно уже высох и сгнил, только и осталась от него, что оболочка, которую Жегода латала бережно да держала на этом свете своими цепкими руками. По венам — козья кровь течёт, лёгкие, словно меха, жена своими руками разводит. А тело всё равно болит, болит на каждое движение, и как ни дыши маковой пылью, а от боли выть хочется. Что это за жизнь, и зачем она?
Ладар и просил отпустить его, только Жегода отмахивалась: не так ты и болеешь, а как вылечим тебя, так и пожалеешь, что такое говорил. Ладар и с башни кинуться думал, только не сумел в одиночку подняться по лестнице. А потом вспомнил, как жена рассказывала ему про подклады, и что где такой ни появится, а кто-то один — самый слабый — обязательно тогда умрёт.
Нет в семье никого слабее Ладара.
Смастерил он подклад, подвесил его на гвоздик, да и лёг спать, уверенный, что не проснётся. А оказалось, что меньше всех к этой стороне прикипел не он, а я. Вот я и провалилась.
Сперва Жегода хваталась за голову и ругалась: что же ты удумал, старый, а если бы и правда убил кого, Бранка в тягости, дети малые, что угодно могло бы случиться!.. А потом плакала и просила прощения, плакала и уговаривала, плакала и ругала, и снова плакала, пока Руфуш не грохнул кулаком по столу и не сказал: как хочешь, сестра, но такой дряни ни в крепости, ни вообще на этом свете не место.
Руфуш заставил её поклясться, что никак больше не станет она помогать Ладару жить. Хочет уйти — так пусть идёт, если время, отмеренное ему Отцом, подошло к концу.
Жегода возненавидела тогда всех, заперлась в комнате с Ладаром и сыпала оттуда проклятиями. Сперва Ладар выходил на улицу и сидел, водя носом по воздуху, а потом и видели мы его только в окошке. А две недели спустя Жегода позвала нас всех проститься.
Река к тому времени вскрылась и катила льдом, бурлила и негодовала. Снег весь пошёл прогалинами, зияя влажной землёй и прошлогодними травами. А Ладар совсем высох, ослабел и будто дремал — и живой ещё, и не совсем.
Жегода уже обрядилась в белый платок, а вторым таким же утирала лицо. Сыновья сели по разные стороны постели, детвора толпилась в дверях. А больной просветлел лицом едва ли на мгновение.
— Ты не плачь, — хрипло сказал Ладар тогда. — Я новую весну посмотрел.
Улыбнулся — и умер.
Было это позавчера, а сегодня я пою ему и его семье. Пою, как умею, и заученные за ночь слова сплетаются в полотно, похожие и не похожие на чары волхвов. Я пою, провожающие вытирают украдкой глаза, а потом высохшее тело Ладара уходит в землю, и подклад его следом. Потом мужчины копают, женщины плачут на разные голоса, а Руфуш ставит сверху табличку с именем покойника, и грач слетает на неё с моего плеча.
Поминальную кашу мы едим молча. И только в самом конце Жегода смотрит мне в глаза и говорит:
— Я тебя прощаю.
Но знаете что? Мне не нужно её прощение. Потому что река грохочет, река несёт в себе чужие сказки, река моет собой берега, чтобы забрать с каждого по песчинке в дальнюю даль, где белая пена и солнце в половину неба. Река зовёт за собой, и с каждым днём красавица Бранка всё бледнее и бледнее, а Тауш всё реже из крепости выезжает, а на ночь связывает верёвкой её руку и свою.
Не знает Тауш, что простой верёвке не удержать теперь Бранку: в её крови уже текут чары, и любые путы соскользнут с чешуи, как ленты падают оземь из расслабленных кос. Не знает Тауш, что в душице и опоях довольно колдовства, чтобы пробудить симпатию и нежность, но никак не хватит, чтобы вызвать любовь такой силы, что меркнет перед ней русалочий зов. Не знает Тауш, что под сердцем его жена носит истинную двойню, неразличимых двойняшек, человеческую девочку и вторую, не такую человеческую. Многого не знает Тауш, — как не знает, что держит Бранку на этой стороне на самом деле.
Разве же мы знаем хоть про кого-нибудь, что держит его на месте?
А река грохочет, река звенит, река манит. И хотя дядька Руфуш предлагал мне остаться, Жегода ненавидит меня немного меньше, а Лесана считает подругой и делится сердечными приключениями, я понимаю, почему Чигирь сказал, будто я не смогу остаться.
Я могла бы уже привыкнуть Чигирю верить, — он хоть и дурак, а в таких вещах ошибается редко. Но тогда мне казалось: какая глупость!.. Разве плохо было бы осесть здесь насовсем, в сытости и тепле, среди добрых людей? Разве плохо знать, что завтра получится похожим на вчера? Не может быть, чтобы мне захотелось другого!
Но вот теперь весна, и река шумит и гомонит на тысячу голосов, а куда кромче реки меня зовёт дорога. Людей пугает долгий путь, люди молятся перед отъездом и творят ритуалы. Люди знают, что всякий раз уходят навсегда, отдавая себя силам и воле Отца; как знать, вернёшься ли, куда и кем?