— Давайте веселиться!
И толпа салютует ей в ответ.
Для этого и собираются здесь — веселиться. Зачем бы ещё? Байки это, будто у нечисти или ведьм бывают свои государи, или, хуже того, обсуждения и общественный суд. Шабаш — это про другое. Шабаш — это про праздник и про свободу.
Нечисть здесь, ясное дело, не всякая разная, а та, которая разумом к нам ближе. Нет смысла звать на гульбище упыря или стригу, они и чувств не понимают никаких, кроме кровавого голода и тяги губить всё, чего касаются. Другое дело — русалки и мавки, лесовые и полевые, вила или водяной. Нравы у них свои, и понятие о верном частенько тоже, но выпить и поплясать никто из них не дурак.
Волхвы на такие сборища не ходят и с нечистью знаться не желают. А ведуны и ведьмы всё больше думают так: среди людей мы и так проводим целую жизнь, открывая им чудеса и делясь тем, что даровали нам силы. Целая жизнь — рядом с теми, кто и не поймёт никогда, чего мы касаемся, кто только смотрит со страхом и дулю за спиной складывает, когда думает, что никто не заметит.
Почему бы хоть один день не побыть с теми, кто тоже живёт силами?
Вот и приходят ведуны и ведьмы на такие шабаши и пьют наравне с нечистью, и на эту ночь всем нам положено забыть о прежних склоках, даже если вон тот ведун обезглавил когда-то вот этой русалки сестру. Сегодня мы равные и одинаковые, сегодня мы веселимся и пляшем, и кто прошлое помянет — того с праздника вон.
Зачем я пришла? За праздником тоже, этого не отнять. А ещё я верю, что здесь, среди вольно гуляющих сил, я найду способ Чигиря человеком сделать. Огляжусь как следует, да и выберу среди ведунов и ведьм кого-нибудь постарше и не слишком злого на вид. Собралось их на холме несколько дюжин, есть, с кем поговорить!
Решимости во мне — хоть отбавляй. Но что за толк на шабаше от решимости, если стоит мне хоть шаг сделать, как русалки хватают меня за руки, сажают силком и принимаются чесать волосы!
Здесь прямо из земли бьёт ключ, а вокруг него совершенный круг озера. Никак не может быть на таком холме такого озера, а оно всё равно есть, и в нём мелькают то водяные, то русалки, то усы огромного сома. Сом этот лежит у самого берега, лениво плещет плавниками и рассказывает малышам сказки.
Детвора — только на первый взгляд простые дети. А если приглядишься, заметишь, что зубки у них маленькие и заострённые, глаза незрячие, и сами они размером с младенцев, а выглядят, как подрощенные. Это малыши-шуликуны, убитые матерями дети. Они сбиваются в стайки и пакостничают, а нечисть, бывает, жалеет их и берёт под свою опеку.
Сказки я тоже краем уха слушаю. Хорошие сом рассказывает сказки.
Мавки тем временем суетятся вокруг меня и пальцами кудри перебирают.
— Какие волосы!
— Ах, какие волосы!
— Чистая медь!..
Я киваю: медь, медь, — и пытаюсь вырваться, а заодно грача высматриваю. Чигирь сидит на бочке с вином и с важным видом у каждого гостя из чарки делает глоточек, а потом что-то каркает. Ох, и упьётся ведь, и что с ним потом делать?
Мавки держат крепко, а в сказках сома сплошь плохие концы, в которых все умерли, — шуликунам, правда, нравится. Грач пробует вино из очередной чарки и важничает. А во мне всё бурлит: у кого-нибудь здесь обязательно должны быть ответы! Подойду вон к ведуну, который плетёт шнур, уже такой длинный, что его кончик с холма свисает. У ведуна на лице отпечаток многих прожитых лет, может, он умеет птиц обратно в людей превращать.
От мавок я отбиваюсь так, что плету каждой из них косички, все разные: то из трёх прядок, то из семи, то колоском, то сеточкой.
Нечисти на шабаше — видимо-невидимо, и все они то за руки хватают, то в ноги вцепляются, то глаза заговаривают, а то и просто путь преграждают и канючат. Взрослую ведьму никогда бы так донимать не стали, а меня люди уже боятся и стороной обходит, а нечисть — наоборот. Всем я кажусь очаровательной и смешной, веселье бурлит, вино и брага льются рекой, а празднующие — всё равно что поле из колосков, плотное, живое и взволнованное. У каждого здесь своя шутка, и все отчаянно торопятся в эту ночь пошутить её побольше.
Вот вила хвастает перед снежной девушкой своими крыльями. Красивые крылья, будто стрекозиные, прозрачные и мерцают, и сама вила красива совершенной красотой, и платье на ней богатой волной уходит в пол. Снежная девушка обмахивается ладонями, от её белых волос идёт пар, а она крыльями восхищается. Сама показывает точёные ножки с нежными ступнями, и вила буреет, поправляет свою юбку, чтобы надёжно скрыть копыта. Меня они обе дразнят: ни крыльев у меня, ни копыт, ни снежинок в волосах, но вот кудряшки, кудряшки-то, как у овечки!..