Я почти решаюсь подойти, но тут меня за рукав снизу дёргают.
— Помоги мне, — хрипло просит матушкин раб.
И руки тянет ко мне с земли.
Он весь взопрел в своих крашеных одеждах и дурацкой шапочке. Лицо красное и потное, глаза навыкат, пальцы трясутся, а я всё равно на него кривлюсь: удумал тоже — украсть гримуар у ведьмы!
Слёзы катятся у мужика из глаз, он бормочет что-то себе под нос и смотрит на меня умоляюще.
— Помоги мне, — говорит он одними губами. — Помоги мне, милостивая госпожа…
— Ты в дом ведьмы залез? — сурово спрашиваю я.
И мужик кивает:
— Залез.
— Гримуар украсть хотел?
— Хотел.
— Нечистым судом судить тебя просил?
— Просил…
Я пожимаю плечами. Мне его, может, и жалко, но что я могу сделать против суда? Решение Матушки — довольно милостивое: служба у мужика тяжёлая, но подъёмная и не навсегда. Однажды Матушка рассмеётся и отпустит мужика на волю, а он, надо думать, никогда больше не возьмётся украсть хоть что-нибудь у ведьмы.
— Помоги мне, — молит мужик. — Помоги…
Но я только головой качаю и подхожу к деду с косой.
Тот смотрит и на меня как бы, но при этом будто сквозь. Лицо у него уставшее, серое, на лбу горькая складка. В руках дед вертит шнурочек, на который привязаны перья.
— Здравствуйте, — я кланяюсь. — Меня Нейчутка зовут, я вашему потомку, Чигирю, подруга. Я способ ищу сделать так, чтобы он из птицы обратно человеком стал. Может быть, вы мне подскажете, как быть?
Дед глядит сквозь меня и пальцами перья перебирает. Красивые перья, все разные, и стрижа, и овсянки, и перепелятника.
— Вы ведь многое знаете о дорогах, — льщу я, кулаки стискивая. — Вам могло ведь встречаться такое, что…
Дед смотрит на меня остро. Горькая морщина на лбу становится глубже, пальцы на перьях останавливаются.
Потом он пересаживается на бревне так, чтобы повернуться ко мне спиной.
— Вы наверняка ведь знаете, как можно…
— Прочь иди, глупая, — напускается на меня вдруг бабуля в бусах. — Не хочет он с тобой говорить!
— Ой, и девки нынче пошли! Ох и девки! И кланяется криво, и волосы гнездом у ней, поглядите-ка!
— Кха.
— Нехорошо ругаисся…
Кто-то кидает в меня недовязанный носок. Он пролетает насквозь, обдав холодом и запахом лука. Я поджимаю губы и отхожу в сторону, пока ведовские деды не придумали, как бы ловчее обидеть живую.
Может, и хорошо, что он не захотел со мной общаться. Это ведь Чигирь должен подойти, это ведь ему должно быть надо, а он только и знает, что валяться в своей «чёрной меланхолии» и из чужих чарок пить. А я всего этого делать — не должна! Я, может, плясать с полудницами хочу!
Но, если по правде, плясать мне совсем не хочется. Если и хочется чего, то, может быть, плакать.
— Помоги мне, — снова просит раб и встаёт передо мной на колени. — Помоги мне, а я скажу, что деду этому принести, чтобы он стал с тобой разговаривать. Помоги мне, откупное дитя.
✾ ✾ ✾
— Как я могу тебе верить?
Я знаю ответ, на самом-то деле. Верить ему я никак не могу. Он — вор и дурак, который гримуар у могущественной ведьмы украсть попробовал. Нет у него ни совести, ни понятия о чести, и цена его словам — ломаный грош.
Я знаю это, а всё равно слушаю, что скажет.
— Моё имя Муша, милостивая госпожа, — говорит мужик, расправляя плечи, как птица крылья разводит перед взлётом. — Я ведь… Матушке не случайный знакомый. Каждую зиму, с раннего снегу до первоцветов, останавливается она в домине у посёлка, где я служу печником.
Смотрю на этого Мушу с прищуром. Он весь плюгавенький, смешной, лысеть начал рано, — сам нестарый, а плешь уже широкая и блестит из-под войлочной шапочки. Но говорит мужик хорошо, грамотно. Так учёные люди разговаривают, непростые. Не печника это речь.
— Изразцы мастерю, — продолжает он деловито, — эмалями выкрашиваю, муравлёной свинцовой глазурью покрываю. Изразцы мои на башнях самого белокаменного скита, в них слова из священных книг и лик Отца Волхвов. Весной этой я жену взял вторую, Чаменька моя отошла на ту сторону три года тому…
Киваю, я сама пришёптываю, чтобы тень его донесла мне на враньё своего владельца. Но сейчас тень не колеблется, лежит на земле спокойная и тихая. Нет в словах Муши лжи.
— Жену взял, — повторил Муша со вздохом. — В род её ввёл, в дом свой, дедам представил. А на второй день пришли в мой дом старшие и сказали, что родиться у нас должно откупное дитя. Жена моя плакала, но смирилась. А я чем дальше, тем больше думал, что не отдам в эту дрянь своего ребёнка.
Мой отец, как меня домой вернули, всегда делал вид, что меня не видит. Других детей любил, мальчишек учил чему-то своему, девочек наставлял, из города возил всем гостинцы. А меня только мама любила, мама плакала, мама и хотела, чтобы коса поскорей отросла, и боялась этого. Для отца меня всё равно что не было, он меня ещё в утробе разлюбил и никогда не полюбил обратно.