— Может, есть другой способ?
— Нет других способов.
— А тот дед? Он знает что-то, он может чем-то помочь. Так давай договориться попробуем? Даже с самым вредным дедом договориться можно, ты сам меня так учил. Пообещаем его поминать трижды в год, свечи ему жечь, венок пустить по воде с его именем. Ну, перьев ему принесём ещё каких-нибудь. Придумаем ведь, что предложить! А он расскажет, как быть. Давай?
— Он не будет мне помогать.
— Ну, он… и правда не очень дружелюбный. Столько злобы, брр. Но всё равно можно попробовать, должно быть что-то, чего он хочет достаточно, чтобы…
— Я убил его, Нейчутка.
Я давлюсь воздухом. И выдыхаю беспомощно:
— Деда?..
— Отца.
— Я отца убил, поэтому и нет во мне благодати. Я его убил, а он… а он маму.
«С убивцей водишься», смеялись надо мной полудницы. Но мало ли смерти приносит ведун на дороге? Я и не думала, что убил Чигирь — ведуна, человека.
Что говорить и что спрашивать, я не понимаю. Не понимаю даже, хочу ли я вообще хоть что-нибудь о той истории знать, или хочу зажмуриться только и сделать вид, что ничего не слышала.
Но спрашиваю я или не спрашиваю, не имеет большого значения. Чигирь всё равно говорит, и слова выплёскиваются из него чёрной смолой, как та, в которую дурное колдовство оборачивается на той стороне. Смола льётся, льётся, льётся, всё вокруг оборачивает тёмным и горьким. Как только держит в себе тощее птичье тельце столько отравы.
— Он ведун был. А мама — просто женщина из посёлка. Они не пара были, не муж и жена, просто вот так.
Я знаю: ведуну на дороге семью создать сложно. Живёшь всегда где-то между, возвращаешься то год назад, то послезавтра, а иногда дорога путается и не выводит тебя туда, куда стремишься, как ни старайся. Жегода рассказывала тёмными вечерами, что их с воеводом Руфушем мать, ведьма, иногда могла появиться совсем старой, а месяц спустя — прийти на двадцать лет помолодевшей. У неё своё какое-то время было, ведьминское, спутанное с дорогой и той стороной.
Как с такой жизнью семью можно сделать? Никак нельзя, вот и живут ведуны и ведьмы свой век по большей части в одиночку, и только раз в год, когда зацветёт папоротник, на шабаши собираются.
Так и отец Чигиря, ведун по имени Вит, никогда не женился. Только любил в посёлках человеческих женщин, дарил свою ласку и пил их чувства.
— Мама красивая была. Бонежа, Бонеженька… Красивая и весёлая, добрая, глаза синие-синие. Мне рассказывали, Вит тогда несколько недель жил при посёлке, всё обхаживал её и любовался. А она, даром что замужем была, ему поверила. Муж на охоту ходил подолгу, она с детьми оставалась, а Вит ей цветы носил, фокусы показывал. Тени заговаривал, чтобы на стене — целый театр, не хуже государевых подмостков. Ну и…
Много ли чудес видела простая деревенская женщина? Она и ведунов-то, может быть, видела только издаля, из-за угла, а за спиной держала дулю. Да и по любви ли был у неё муж? Немного браков в посёлках случается от чувств, чувства — они позже приходят, с годами и старанием.
Только не всякий муж станет стараться. Кто-то не умеет, кто-то не хочет, а кому-то больше нравится, когда жена смотрит испуганно и от соседей синяки прячет. Что за брак был у этой Бонежи? А тут — муж далеко, чудеса близко.
Это дурная связь, порочная. Плохое дело, недостойное; порядочная женщина никогда не ляжет ни с кем, кроме мужа. И пусть Отец Волхвов не карает за прелюбодейство, волхвы всё равно учат: вместе с честью и верностью потеряешь покой, в сны станут приходить искушения, так и сгинешь совсем, потеряешь себя и всю свою благодать.
Ещё от такой связи, пусть и порочной, рождаются дети. Иногда — совсем на мужей этих женщин непохожие.
Как Бонежа перед супругом оправдывалась, Чигирю никто в подробностях не рассказывал. Но он всё равно откуда-то знал, что она плакала горестно, будто ведун своими ведовскими силами околдовал её, зачаровал, что она себя не помнила; в голове туман, а в тумане искус, и ни слова из учений. Но ведун далеко теперь, ведун уехал, нет больше ведуна! Никогда не быть Бонеже больше с ведуном.
Чигиря она отнесла к вратам скита. Встала на колени, взмолилась, попросила изо всех своих сил взять на попечение ребёнка. Так и вышло, что выкормила Чигиря кухонная служка, а как ребёнок подрос, волхв Разнорукий взял его учеником.
— Она позже приходить стала, — грач сипит, а у человека в его отражении лицо всё равно что мёртвое, белое-белое и пустое. — Я сперва не понимал, кто она такая, это потом мне объяснили: родила меня, мама. Гостинцы маленькие приносила, расспрашивала, плакала.