На меня, конечно, никто не смотрит, нет до меня никому никакого дела. Я сдуваю с ладони одуванчиковые стрелы, и они, разлетаясь, налипают на нити сплетённых ведьмой чар. Обхожу я их аккуратно, стараюсь, чтобы ни волос не дрогнул, — да и вытягиваю из висящей на троне сумки гримуар.
Матушкина книга очень похожа на мою: такая же небольшая, чуть больше пары ладоней размером, и в палец толщиной, но очень тяжёлая. Обложка потёртая, из нежной телячьей кожи, а листы тонкие-тонкие. Где-то в гримуар вставлены заметки, где-то со страницы целый свиток сам собой выскальзывает. И буквы самые разные: то большие, важные и квадратные, то мелкие и скошенные, такие, что разобрать трудно.
Я открываю на первой попавшейся странице, и оттуда на меня смотрит «Заговор от кражи». Краснею, перелистываю и попадаю на «Защиту от грабежа». Шабаш бурлит так, что подо мной земля содрогается, уши закладывает от грохота, а я прячусь в тени кресла из черепов и листаю, листаю, листаю гримуар от начала до конца.
…Закон полагает за всякую силу брать по размеру плату. За шепоток — мелкую монету, за убитого упыря — большую деньгу. Всякая плата есть по сути своей обмен, и обычно люди меняют у ведьм отсутствие на отсутствие (нет у человека теперь болезни, но и козы больше тоже нет). Людям такого понимания довольно, а ведун должен знать, что каждый раз мы меняем один мир на другой, и частенько плата не в том, чего в новом мире нет, а в том, что в нём останется…
Дорого я отдала бы за то, чтобы прочесть матушкин гримуар целиком! Но как бы хорош ни был Чигирь в том, чтобы всех вокруг бесить (а он хорош в этом, уж я-то знаю), но времени у меня не очень много. И я просматриваю страницы, выхватываю лишь отдельные слова, и перелистываю торопливо, пока не натыкаюсь на запись про откупное дитя.
…обманный ритуал, — написано в гримуаре, но это я и так уж знаю. — Творится над беременной женщиной не раньше второй и не позже третьей луны, для колдовства надобно взять свежую кровь из свиного горла, разрез-траву, пучок шалфея…
Как откупное дитя сотворить, мне читать неприятно, и это всё я пропускаю. А больше в гримуаре и нет ничего: ни объяснения, что бывает потом с этим ребёнком, ни колдовства, чтобы этот ритуал сломать. В гримуаре сказано только, что надобно дитя отнести к мёртвому дереву и оставить. Любое мелкое нарушение может сломать эту магию, и даже капелька благодати сделает из откупного дитя — дитя негодное, но живое.
…колдовство сложное и неверное, не каждому ведуну подвластное.
А после этого сразу новая заметка начинается, про вольноотпущенников.
Я листаю дальше, но больше нигде в гримуаре откупное дитя не упоминается. Много в книге Матушки листов, и знаний тоже много, и среди них — сотни рецептов того, как можно сломать любые чары. Но того, что я ищу, в этой книге нет.
Так же бережно я возвращаю книгу обратно и отхожу от кресла, пока Матушка ничего не заметила. У озера свальная драка, только мелькают в ней то крылья, то копыта. Чигирь сидит на шесте, оторвав с него когтями праздничный флажок, бурчит и дерущихся подначивает.
— Я сделала, что обещала, — шепчу я Муше, который стоит столбой рядом с зажаренным вепрем и смотрит на дрязги нечисти с ужасом. — Всё прочла в гримуаре Матушки, но нет там ни слова о том, как можно вернуть откупное дитя. Я бы и хотела помочь, не могу найти то, чего нет.
— Но, может быть…
Я головой качаю:
— Моё обещание выполнено.
Взгляд его тухнет. Муша кивает слабо и горбится. Я неловко касаюсь его плеча: он и дурак, что гримуар украсть попробовал, и жаль его в этом горе. Но Муша отталкивает меня, садится на землю, обнимает себя руками. Так и сидит, хорошо, не плачет.
На душе от этого тягостно. Я устраиваюсь на бревне рядом с ячичной, качаю колыбельку с игошей и жду, пока все, наконец, угомонятся, — занимает это порядочно времени, но даже у нечисти запал не бесконечный. И какое-то время спустя в наше с ячичной унылое молчание вклиниваются смешки и хлопки грачиных крыльев.
Чигирь весь светится от довольства. И подмигивает мне:
— Не угадали!
✾ ✾ ✾
Яркая это ночь — шабаш! Единственная ночь в году, когда собираются вместе силы нечистые и ведуны и ведьмы, когда пляшут и поют, когда водят хороводы, рассказывают друг другу сказки, когда вино льётся рекой, а мясо жареного вепря едят на лепёшках из цветочной пыльцы.
И хотя мне этот праздник принёс больше разочарования, чем радости и ответов, что-то во мне всё равно вспыхивает и разгорается, когда нечисть принимается снова танцевать у костров. Всё ярче и ярче горит пламя, всё больше в нём красок и силы, и среди обычного огня разжигается волховской, и гости прыгают через костёр — а вместе с тем с одной на другую сторону, — а потом обратно, и так много десятков раз. И все смеются, смеются, и шутки, и огонь, и горящие глаза, и крылья с копытами, и зачарованные ткани, и сотни дракоценных камней в папоротниковых венках, и жар в лицо!