Я морщусь и вгрызаюсь в губу. Грач говорит так, как будто разница есть, и это я глупая, если не понимаю. Но всё это так странно, что я не понимаю уже совсем ничего.
Грач вздыхает, а потом говорит:
— Встретишь Отца Волхвов — умрёшь.
А русалка подсказывает:
— Насовсем.
Я давно знаю, что должна умереть. Я вчера сидела в жертвенном кругу у мёртвого дуба. Может быть, я и умерла, а грач и русалки — всего лишь мне кажутся?
— Если хочешь жить, — важно говорит грач, не понимая, о чём я думаю, — тебе нужно успеть кое-что, пока ты от него убежала.
— Убежала? Но разве же можно от Отца Волхвов — убежать?
— Вот глупая! Анфиса, ну почему же она такая глупая?
— А ты не обижай девочку, — грозит пальцем старшая русалка.
— Я-то? Ох и намучаюсь!.. За что мне это, вот за что, Анфиса, за что?
— Ты будто не знаешь…
— Ша! Эй, дурочка, как там тебя. «Разве ж можно убежать». А сейчас ты, по-твоему, что делаешь?
— Я.. Но…
Я сперва хмурюсь, не понимаю. А потом вскакиваю на ноги:
— Ты! Ты, да ты же!.. Ты меня что — украл?!
— Чего?!
— Ты меня украл! Я думала, я-то думала ты мессир! Посланник сил, ведёшь меня… куда там надо! А ты меня украл, и теперь я ещё хуже, чем была, и теперь… ах ты погань, да я тебя!..
Я бросаюсь на него, как кидаются на козу, промышляющую вредительством в чужом огороде. Козы — хитрые твари, лукавые, говорят, козы научились этому у лесной нечисти, оттого на крыши лазают и обманывают. Чтобы поймать козу, нужно идти мимо, будто совсем и не к ней, а потом метнуться и схватить её за рога изо всех сил.
Увы: грач куда быстрее козы. Грач перелетает на плечо русалки и раскатисто, обидно смеётся.
— Ну какая же дурочка!..
— Ты девочку на обижай, — журит его русалка. — Нехорошо это.
— Да ты!.. Да ты, да я же, а ты!..
— Я тебе даже откуп дал, — надменно говорит грач. — Всё, как попросила.
Я слёвываю и сажусь, скрещивая руки на груди. Грач пушится и продолжает всё так же самодовольно:
— Ты дурная и проклятая, попадёшься Отцу Волхвов — умрёшь. Но для таких, как ты, есть лекарство, от него станешь чище немного, лучше, чтобы Отец Волхвов не стал тебя взвешивать. Всего и нужно, что один кувшин благодати. Одного кувшина нам будет довольно.
— Одного… кувшина?
— Одного.
Я таращусь на него, будто он на моих глазах отрастил человечьи ноги и побежал на них, хлопая крыльями.
Благодать делают волхвы, кроме них этого никто не умеет. Они собирают людские молитвы, тени добрых дел, капли любви и детский смех, и все их выливают в огромный плотно закрытый чан, где они кипят три раза по три года. То, что у них получается, похоже на густой пар, и его они осенью запирают в дубовых бочках. Зимой эти бочки купают в ледяной реке, а по весне открывают и разливают из них благодать.
Когда младенчика несут к волхвам, ему на лоб роняют каплю благодати. За эту каплю родители платят десятую часть от всего, что у них есть в кладовой. Хороший ведун держит при себе фиал с благодатью и может перелить её из стакана в скакан над умирающим полем, и того, что подхватит ветер, достаточно, чтобы любое зерно колосилось пышным золотом. Знахарь покупает у волхвов флаконы благодати, и за каждый отдаёт три года собственной жизни.
Нет ничего могущественнее и прекраснее благодати. Один лишь её запах приносит земле процветание, одна капля бережёт человека от армии нечистых сил, одного крошечного глотка достаточно, чтобы поднять с постели умирающего. У знахаря, что приезжал в нашу заимку, фиал был меньше детской ладони размером, и он берёг его пуще собственной души. А кувшин… кувшин?!
— Ты с ума сошёл, — наконец, говорю я. — Так не бывает.
— Она всё-таки дурочка, — жалуется грач русалке. — Не бывает!.. Ты просто ещё глупая девочка и не понимаешь. Жила в своей дыре и не знаешь!
Я снова скрещиваю руки на груди и вздыхаю. Сам он дурак, честно говоря!
— Это в вашей дыре, — снисходительно продолжает грач, — благодати видели половинку мелкого фиала. А у волхвов знаешь её сколько? У них полные подвалы благодати. У них склады с благодатью, огромные залы, в залах десятки шкафов, в каждом шкафу десятки полок, на каждой полке десятки бутылок, и все с благодатью! А разливают благодать из бочки по кувшинам, и эти кувшины стоят, никому не нужные.
— Но если одна капля поднимает умирающего…
— Так и грехов в тебе не на ложку.
Тут он прав. Во мне много грехов. Во мне грехи целого Рода, все их пороки, всё негодное и дурное.
— Хорошо, — наконец, говорю я. — Мы придём к волхвам, и что же, они просто так дадут мне целый кувшин? За него, наверное, придётся отдать не три года, а всю жизнь целиком!