Чигирь хвалится своей выдумкой и получившейся склокой, а я ловлю за хвост опивня и прошу у него чарку чего-нибудь эдакого, а потом всю её в себя опрокидываю. Пою вместе со всеми старые песни о силах и о любви, тяну грача танцевать, и я кружу в бликах костра, а он топчется на мне и крыльями размахивает. Потом я прыгаю через костёр — взлетаю рыжей красавицей с грачом на плече, приземляюсь косой уродиной под руку с человеком, — и ещё раз, и ещё раз, и ещё, и смеюсь тоже, и дышу этой волшебной ночью до пьяного.
Потом, когда на горизонте брезжит розоватый рассвет, мы сидим на бревне, пьём из одного кубка берёзовый сок и молчим. Старый сом-сказочник уснул, гаёвки все разлетелись, даже опивень — и тот спрятался. Полудницы утомились и разлеглись на вытоптанной траве, а вила всё ещё танцует, звенит каменьями в своей пышной юбке. Заканчивается волшебная ночь, чтобы до следующего года не повториться.
Вот тогда-то ко мне и подходит Матушка, а за ней шагает, будто привязанный, её понурый раб.
Ведьма садится рядом на бревно, протягивает мне пучок травы, и я сворачиваю из него лошадку, как она научила. Матушка кивает мне одобрительно, а сама говорит:
— Ты зачем гримуар мой брала? Я не в обиде, но у тебя же свой есть.
— И-извините. В моём просто нет такого…
— Маленькая ещё, — улыбается Матушка. — Ты не знаешь разве? Они все одинаковые, наши гримуары. Зачарованные книги, повторяющие всё, что в них написано. Только открывают не всё и не всем, нужно уметь вопросы задавать правильные.
Я глаза вытаращиваю и смотрю на Чигиря поражённо. Я говорила ему как-то, что мне кажется, будто в гримуаре мне со временем открывается больше, но Чигирь тогда поднял меня на смех и назвал меня дурочкой. А теперь тоже моргает, как дурак. Не учил его этому отец-ведун!
— Маленькая, — повторяет Матушка. — Ну да это наживное… а искала-то что?
Я облизываю губы:
— Хотела узнать, как перестать быть откупным дитя.
Несколько мгновений Матушка смотрит на меня с недоумением. А потом вдруг как принимается хохотать, да от всего сердца, как над чем-то уморительно смешным. Всё её сухое тело ходуном ходит, а она хохочет, как девчонка, заливисто и громко.
— Ой, не могу! Ой, не могу!..
Её раб смотрит на неё с больной, дурной надеждой. Не он рассмешил, — но, может, такой смех тоже считается?
И Матушка машет на него руками:
— Да отпускаю я тебя, отпускаю! Иди уж…
Муша кланяется и пятится, а потом припускает с холма, как ужаленный. А Матушка фыркает и снова хохочет, да так, что из глаз брызжут слёзы, и вся она дрожит и лицо утирает.
— Ой, не могу! Ой, не могу!.. Маленькая ещё да дурочка, но такая смешная!..
От Чигиря эти слова принимать почему-то не так обидно, как от посторонней странной тётки, будь она хоть трижды могущественная ведьма. Но задрать нос и уйти я не успеваю, потому что Матушка утирает лицо рукавом и, наконец, успокаивается.
Смотрит на меня ласково. Рыжие кудри через пальцы пропускает. И говорит вкрадчиво:
— Очень легко это, Нейчутка, — перестать быть откупным дитя. Достаточно всего-то вырасти.
Пять капель, не больше
Ох, люди!..
Низшие, павшие, дальше собственных ресниц глядеть не умеющие люди. Мимо них хала пролетит, трёхголовый да шестикрылый, махнёт всеми своими двенадцатью хвостами, воспарит огненный и слепящий, надкусит от голоду солнце, а солнце, истекая кровью, раскраснеется, и всё небо вокруг испачкает багровым, — а человек только глянет на это бездумно да и скажет: закат.
Мало того, что не умеют люди ни видеть, ни смотреть, так и во всём другом люди глухи и бесчувственны. Редко когда бывает у человека понимание, почему одно хорошо, а другое — плохо; ещё реже встречается, чтобы человек знал, что одно и то же может быть где-то хорошим, а где-то плохим. Отличать благо от погани люди учатся у волхвов, учатся по сложным, неясным заветам, в которых и сами волхвы путаются.
Да и в обычной жизни мало за что можно похвалить человека. Люди друг друга смертным боем бьют, а потом над могилами убиваются. Мужики жён плохими словами называют, когда надо бы утешить, а потом удивляются, что ушла из дома любовь. Баба грудному дитя суёт в рот копчёное сало, а если ребёнок плачет и отворачивается, запихивает силой. На полях растят хмель и пьяные маки, из лесу тащат мухоморы, вываривают их по-хитрому, толкут с травками, и всё для того, чтобы добровольно лишить себя рассудка. Балуются колдовством, какого не понимают, свечи жгут на суженых перед двумя зеркалами, а когда из навьего коридора лезет страховидла, бегут к ведуну: спасите! помогите! как же так!..