— Зиму у меня поживёшь.
Я сперва возмутиться хотела, что какая-то тётка за меня решать придумала, а потом задумалась. Ну, Ляда-то эта, ясное дело, вредная. Но зима — суровое время, и мёрзлую осеннюю слякоть лучше бы встретить под крышей.
Домик Ляды стоит чуть на отшибе, спрятанный среди соседских домов. Это невеликий четырёхстенок с единственным маленьким окном, всё время закрытым ставнем, и высокой двускатной крышей, вполне крепкий, но на вид непритязательный. С одного боку изба пошла в землю глубже, чем с других, и от этого кажется хромой.
Перед домом разбит лекарственный огородик, а внутри так пахнет травами, что от них свербит нос с непривычки. Чего тут только нет! Травы сушёные, толчёные, подвяленные на солнце или бережно пересаженные в кадку; листочки, цветочки, семена и корешки; отвары, настои и вытяжки; тяжёлая ступка, красивущие нежные весы, крошечный ковшичек, стеклянная посуда всех форм и размеров и даже — я бы не поверила, если бы сама не видела, — металлическая форма для пилюль.
Всё своё хозяйство Ляда держала в порядке, и знахарскую работу любила, это было ясно с порога. А я оробела даже: вот это действительно человек своё дело знает!
Ляда тем временем хлопнула на стол исписанные листы. Почерк у неё был кривоватый, неуверенный, и некоторые буквы она писала зеркально, а слова с ошибками. Но в целом всё было ясно.
— Разберёшься, — коротко сказала знахарка.
Да и принялась закидывать вещи в мешок. И только тогда я поняла, что сама она — уезжает.
— Козу свою в огород не пускай, — наставляла меня Ляда, объяснив, в чём суть да дело. — Кто пришёл за зельем, с тех плату бери, монетами или едой. Если мужицкое что, к кузнецу обратись, он за домом моим приглядывает. Стекло не бей! Запасы зазря не разбазаривай!
Я только кивала, как болванчик, и старалась мотать на ус все её указания.
— …тут все уже знают, чего им надо и как, а кто не знает, того либо лечи, либо гони в шею. Иногда приезжают, оставляют большие заказы, кому простудных пилюль сразу тысячу штук, кому ещё чего. Там сама решай, платят-то хорошо, но так голова от них ноет… И помни, ведьмочка, травы — не твоё колдовство. В колдовстве нужны воля и сила. Травы любят точность и счёт. Что двумя каплями лекарство, то десятью — яд. Не забывайся, девочка!
Вот так, за пару часов учения, я и стала вдруг деревенской знахаркой.
В селе к этому сперва отнеслись настороженно. Что я ведьма — в этом никто не сомневался, а что в травах что-то понимаю, в то поверить было сложнее. Я и сама себе не очень-то верила, и первое сваренное зелье, укрепляющую настойку для беременной, отдавала с внутренним содроганием. Но потом та беременная шумно поблагодарила меня у колодца, ещё чуть позже старуха сказала, что слепые её глаза с моими каплями стали немножко более зрячими, и люди ко мне потянулись.
Много ли разных снадобий приходится готовить знахарке? Из рецептов Ляды ясно: много, очень много. Чтобы разобраться в них всех и действительно всему научиться, нужна целая жизнь. Но мне во всём разбираться и не требуется. Ко мне приходят с простыми, понятными жалобами, с которыми я справляюсь чаще по-ведьмински, а не травами. А по-знахарски делать мне приходится вещи довольно простые: настойку для бодрости, пилюли от больной головы или женский отвар для того, чтобы чрево оставалось пустым. И травки в них тоже входят по большей части обычные, знакомые.
Есть в числе рецептов Ляды и куда более сложные лекарства: от желудочной хвори, и от кровавого поноса, и от колотьбы в левом подреберье, и даже от одержимости. Среди травяных веников и глиняных стаканов с ягодами хранятся совсем другие заготовки, такие, что достать бывает трудно. Есть здесь и разрез-трава, и одолень-цветок, и живосил, и коготь гуля, и перо куйгараша.
А в одной из склянок закупорена ведьмина смерть.
— Здесь жила, — сухо сказала Ляда, бережно убирая бутылочку в самый дальний угол. — Умерла, а сила её в воде осталась. Кто с собой не в ладах, можно отмерить пять капель. Примирить хоть с силами, хоть с благодатью… Пять капель. Ни больше, ни меньше.
Я тогда содрогнулась и на бутылочку отвод глаз кинула, от греха подальше.
— …бузины чёрной снять с соцветия, отсчитать одиннадцать… да ты готовить-то будешь или нет?!
— Устала, — жалуюсь я.
Раньше, когда мы только познакомились, Чигирь поднял бы меня на смех и обзывал дурными словами. Но с тех пор и я поумнела, и он подобрел, и теперь только вскакивает мне на защищённое заплаткой плечо и трётся о щёку по-кошачьи.