Не то чтобы мне обидно, что не пригласили. Пригласили бы — не пошла, не место ведьме в глупых человечьих обрядах.
— …сама вернётся, чего шуметь-то?
— Да никогда раньше…
— Тю!
— Жааатка! Жата, выходи, кому говорю!
— Наревётся и прибежит.
— А медведь если?
Толпа гомонит на много голосов, а Чигирь переступает у меня на плече и ворчит:
— Лучше бы ты девку ученицей взяла, чем её медведь съест.
Я вздрагиваю и подхожу к людям. Они и правда, похоже, ищут: обходят сараи, в тёмные углы заглядывают, кличут. Даже в тихих местах к закату люди собираются по домам, закрываются за тяжёлыми дверями, а на улицу выходят только по двое и с огнём в руках. Если девочка до ночи домой не вернулась, верно, случилась беда.
— До утра страху натерпится и станет ласковая, — важно говорит дедок с факелом. В зубах у него травинка, а борода топорщится в разные стороны. Искать вредную девчонку ему явно не хочется.
Тут люди замечают меня, притихают, немного расступаются, а один из мужчин, Ладыль, мельников сын, который один из всех в селе обучен грамоте, отвешивает мне глубокий поклон:
— Уважаемая Нейчутка! Простите милостиво, если шумом вас затревожили.
Где его так разговаривать научили, я не знаю, но выходит дивно: имя мне давали, как откупному дитя, и сказать его с почтением не так-то просто, но у Ладыля получается.
— Что случилось у вас?
— Девочка домой не пришла к темноте.
— Дитё неразумное, — вставляет дедок и сплёвывает себе под ноги.
— Её имя Жата, — продолжает Ладыль, как будто деда не услышал. — Матины дочь, ей без малого десять зим. Послушная девочка, а сегодня потерялась.
— Она ко мне заходила днём, — неохотно признаюсь я и оглядываюсь: странно, что здесь нет самой Матины, что же она своей Жатке за мать? Или она где-то в других местах её ищет? — Заходила и просила взять её в ученицы, но я отказала.
— В ученицы?..
Ладыль глядит удивлённо. Я пожимаю плечами. Рано мне ещё ученицу брать, рано… но, может, по-другому об этом нужно было сказать, иначе, мягче. Поговорить, утешить. Я не обязана вовсе, ведьма — совсем не знахарка душ и не нянюшка, чтобы сопли вытирать. Но я могла бы.
А теперь девочка — сама дура, конечно, но сколько ей лет! — где-то бродит по темноте одна. Места здесь тихие, но те же присмиревшие шишиги не упустят возможности утопить потерявшегося ребёнка. А в ночном лесу, пусть и самом добром, и вовсе водятся существа куда страшнее шишиг или медведя.
— Чего искать? Сама вернётся, коли не сожрут, — снова сплёвывает дедок. — Да вы скажите, госпожа ведьма!
А я — как толкнул кто под руку — выдёргиваю у него изо рта травинку, бросаю её в дорожную пыль и растираю носком туфли. И говорю, глядя в глаза Ладылю:
— Поищем.
✾ ✾ ✾
В доме и так пахнет чужими, а теперь они вваливаются в крошечную комнатку целой толпой, только не проходят вглубь, а топчутся на пороге, как страждущие, жалующиеся на постыдную болячку. Так и мнутся в дверях, обшаривают глазами мой стол, тянут шеи, всматриваются в записи, — и хоть бы читать умели, а так только взглядами пачкают без всякого толку!
Парни помоложе побежали звать Матину или ещё кого из жаткиного дома. Ведьма согласилась помочь, настоящая ведьма! Недовольный дедок жуёт новую травинку и бурчит, что искать девочку — только зазря время тратить, но не уходит; Ладыль вежливо улыбается с порога; какая-то женщина прячет за спиной отводящий сглаз знак; мужики просто трутся в дверях и с ноги на ногу переминаются; кто-то во дворе закрепляет на заборе факелы. Всего шесть или семь человек собралось, это те, кто искали Жатку от моего дома неподалёку.
Я раздражённо сметаю со стола листы и гримуар, убираю всё в сумку под кроватью. Пихаю склянки на полки без разбора, протираю стол тряпицей, зажигаю ещё пару лучин. Чигирь сидит на табурете, нахохленный и недовольный, да так и зыркает на гостей.
— Птичка у вас, — боязливо начинает мужик, мнущий в руках шапку. — Глаза дурные…
Он, видать, здоровенький: я его видела, конечно, но по имени не знаю.
— Сам ты птичка! — гаркает Чигирь.
Мужик отшатывается, а я сердито цокаю. Нашёл тоже время, чтобы пугать людей! Обычно Чигирь при посторонних только кхекает и каркает, ручной ведьмин грач, ничего удивительного.
— Вы не обессудьте, уважаемый, — тут же вмешивается Ладыль, кланяется Чигирю, как почтенному господину, и за мужика извиняется.