И пока они там переливают из пустого в порожнее, я ставлю на пустой стол широкую миску, наливаю в неё свежей воды, бросаю поверх отражённый в зеркале свет. Выбираю в корзине красивое яблоко, наливное, всё сияющее от спелости. Катаю его в ладони, вслушиваясь, как бьётся внутри живого яблока сок.
Тут, наконец, во дворе грохочет, и праздных мужиков из домика выгоняют. Они остаются с улицы уши греть, а ко мне заходит рослый конопатый парень, старший сын Матины, а с ним и родители. Отец, Дув, хмурый и мрачный, а от Матины за много шагов веет волнением.
— Нашлась ли девочка? — спрашивает Ладыль.
— Нет её! — У Матины дрожат губы. — Нигде её нет, ни у Зявы, ни на чердаках, ни в лодочном сарае, нигде её нет! Она… госпожа ведьма, миленькая, вы…
И она бухается на колени и тянет ко мне руки.
— Встаньте, — говорю я сурово.
Матина поднимается.
— Госпожа ведьма, — голос её дрожит, — миленькая вы наша, вы посмотрите, я прошу вас, посмотрите, мы везде искали, но Жатонька… она в лес могла уйти, Жатонька моя. А в лесу…
И Матина снова вся содрогается. Она так переживает, что растеряла всю свою красоту, и живую, и наведённую, лицо бледное и костлявое, глаза лихорадочные. Легко поверить, будто она за дитя своё беспокоится. Только я-то помню, что Жатке она не мама, а «эта».
— С чего бы ребёнку ночью в лес бежать?
— Она у меня… — Матина оглядывается беспомощно и облизывает губы. — Жатонька, она… Мы с ней… Она…
— Побыстрее.
И Матина сдаётся:
— Ей сны снились.
Не этого я ожидаю. Я-то про другое знаю: про разницу между своими детьми и приёмными, про высылку в город, про обиды и слёзы, — но никак не про сны.
— Сны?
— Разные, она рассказывала, а там всё лес, глаза, нечисть, ветки, словно рога… Её и Ляда смотрела по лету, но сказала, что в снах ничего дурного нет. А Жата говорила, лес её зовёт, что лес ей дом, что с нами ей плохо. И так на лес смотрела… как приручённые волки смотрят! Я уж решила, на зиму её в город, и научится чему, и… и от леса подальше.
— Ко мне почему не пришли?
— Подумали, чего уж там…
Наведённые сны? Но кому бы понадобилось сны наводить — ребёнку? Это не так чтобы очень сложно, но всё равно не та вещь, что станешь делать безо всякого проку. Да и нет в селе ни одной ведьмы, кроме меня, и в одинцах в округе всё только простые люди.
А если не сны, так что? Люди тоже, бывает, лесом очаровываются, маленьким детям лес часто кажется сказочным, волшебным, полным чего-то удивительного. Но к девяти-то годам любой ребёнок знает, как много в лесу опасного. Нельзя жить человечью жизнь и ни разу не увидеть, что лес может сделать с человеком, и как это бывает страшно.
Впрочем, неважно всё это сейчас. Боится Жатка или не боится, и что ей там снится и почему, — это всё потом можно решить, позже. Сейчас же нужно сделать так, чтобы девочка вернулась домой, и чтобы мои закрытое сердце и чёрствость не сломали маленькую жизнь.
— Мне нужна её личная вещь, — строго говорю я, и суета в доме, наконец, укладывается. — Что-то, что принадлежит только ей, что больше никто не трогает. Есть такое?
Матина мнётся. В больших домах часто бывает, что все вещи не столько чьи-то, сколько общие: и платья девицы друг у друга таскают, и ленты хранят в одной шкатулочке. Даже я, пока в заимке жила, всё делила с сёстрами, хотя меня много кто и руками-то трогать остерегался. Только ленты для волос и были совсем мои, да и те лишь потому, что волосы мои колдовские, и мама их чесала, чесала, зашёптывала, уговаривала расти побыстрее, чтобы скорей отдать проклятое дитя Отцу Волхвов и забыть его навсегда.
Мне давно уже не должно быть больно, я знаю.
— Сынок, ты принеси тот камушек… госпожа ведьма, это ведь сгодится? Она маленькой совсем притащила откуда-то камушек, синий-синий, так и не расставалась с ним, на полатях его прячет. Подойдёт?
— Сгодится. Возьми через тряпицу и принеси, голой рукой не касайся.
Парень кивает и выходит, а я хмурюсь. Камушек…
— Ты, — я тыкаю пальцем в очередного любопытного бездельника, который трётся у меня на пороге, — воды вон в бочку наноси чистой. А ты иди к поленнице и найди берёзовую чурку без сучков, свежую. Ладыль, встань сюда и держи свечу ровно, вот так, да, чуть полевее. И не шевелись теперь. Ясно? А ты, дед… ты проваливай отсюда. И не вздумай у меня на дворе плеваться!
Верно говорят, что людям нельзя без дела оставаться, они от этого дуреют. Теперь же все они подчиняются, и даже дышать становится легче.
— Госпожа ведьма, — это Дув окликает меня робко. — Что вы попросите за помощь?
Я огрызаюсь: