Пока же указанное щепкой направление в общем совпадает с тропой, и я шагаю по ней, почти не смотря под ноги, как могу быстро.
Ночь густая, тёмная. Я не знаю, сколько у нас времени, и могу лишь надеяться, что его достаточно. Чигирь то сидит на плече, то взлетает, во что-то всматривается. Из подлеска на нас смотрят иногда, не мигая, цветные глаза, но я не пытаюсь даже теперь никого окликнуть.
Что за дело им, жителям этого леса, до чужой девочки-подменыша? Хотели бы — забрали к себе ещё тогда, пять лет назад. Не захотели.
Решили, может быть, что слишком много в ней человечьего…
Я шепчу короткий заговор, чтобы ноги лесли меня легче. И довольно скоро, когда небо ещё даже не начинает светлеть, щепка разворачивается в сторону, дёргается в руках, и на каждый мой новый шаг реагирует чутко.
Близко. Она совсем близко. Она жива; она, наверное, ужасно напугана. И пусть девочка сама совершила огромную глупость, это ведь не значит, что она не достойна помощи?
Мне бы хотелось, чтобы кто-то помог мне, когда я была потеряна и несчастна. Мне повезло встретить тогда Чигиря, — и теперь у меня внутри достаточно силы и воли, чтобы подать руку кому-то другому.
Я вешаю на дерево шнурок и сплетённый из сил знак, чтобы найти потом, где сошла с тропы. И снова, и снова, и ещё — лес здесь не прозрачный, но и не слишком пышный, легко как идти, так и потеряться. К счастью, девочка не стала отходить далеко, и совсем скоро я её вижу.
Хотя, если честнее, сперва я не понимаю, что именно вижу.
У ручья сидит, одетая в выпачканное платье, сгорбленная странная фигурка: волосы — всё равно что гнездо, а все черты плывут, пузырятся, будто существо никак не может определиться, как ему выглядеть. Силы то бьют по глазам светом, то совершенно гаснут, кожа идёт волнами и дрожит, и всё тело трясётся, словно в лихорадке. Вот вдруг из волос выглядывают рысьи уши, а затем сразу пропадают, зато из плеч бьют в землю перья, цветные птичья перья, рыже-бурые вперемешку с белыми, синими, жёлтыми.
У ног существа — стеклянное крошево.
— Жатка, — зову я осторожно.
Пусть она и не Жатка на самом деле, — я не уверена, что она сама это понимает.
— Жатка, как ты здесь? Ты помнишь меня? Меня зовут Нейчутка, я ведьма, я зимую в вашем селе…
Она оборачивается с той странной текучей резкостью, какая бывает только у нечисти.
Лицо её я и узнаю, и не узнаю одновременно. Глаза разные: один голубой, другой кроваво-красный, на щеках то ли чешуя, то ли блики звёздного света. Две половины крови в ней ссорятся между собой.
— Всё будет хорошо, — обещаю я. — Ты зря выпила снадобье, оно сделало тебе плохо. Но я сварила противоядие, тебе это поможет. Ты понимаешь меня?
— Да, — негромко отвечает Жатка.
Я понимаю её только по движениям губ, такой странный у неё теперь голос.
— Выпей, — я вынимаю из сумки склянку и разворачиваю тряпки. — Нужно всё до дна…
Я не замечаю её движения, а в руках вдруг лёгкость, — Жатка припадает к горлышку бутылки. Глоток, глоток…
Я знаю, что должно быть теперь. Если мы всё придумали верно, та сила, которой её распирает, должна улечься и стихнуть. Погаснет мерцающая кожа, не станет ни перьев, ни рысьих ушей, и человеческое выйдет наружу, и кровь её найдёт с собой мир, чтобы девочка смогла решить сама, кем и как ей быть дальше.
Я смотрю на неё с жадностью. Но происходит совсем другое.
Она вдруг воет, воет страшно, так, что изо всей округи ей отзываются воплями растревоженные птицы. Её сгибает пополам, из хребта бьют вдруг вверх шипы, а затем сразу опадают; руки обрастают перьями, стряхивают их с себя, а на пальцах чернеют блестящие когти; всё тело покрывается рыжая шерсть, и глаза…
Она кричит, я торопливо ищу в сумке хоть что-то подходящее, Чигирь тревожно каркает, а девочка то катается по земле, то мечется между деревьями, натыкается на ветки — и вдруг бросается ко мне.
У неё обезумевшие от боли глаза, зрачки заполняют их почти целиком. А её когти — я понимаю это с запозданием, — её когти глубоко у меня внутри.
Она отскакивает и кричит снова, ещё страшнее прежнего. Машет руками, как взлетающая птица бьёт крыльями по воде. Кричит отчаянно, жутко, а я валюсь на землю, хриплю, хватаюсь руками за живот, и на ладони мне льётся липкое, горячее.
В ушах звенит вопль обезумевшей нечисти. В глазах темнеет. Кровь заливает мне руки, и я чувствую, как гаснет в ней сердцебиение.
Потом мир переворачивается — и замирает.
— …Нейчутка! Нейчутка, посмотри на меня, посмотри на меня. Ты меня слышишь? Я сейчас, сейчас…