Чигирь вышагивает рядом по-птичьи, взад-вперёд, взад-вперёд, оглядывается нервно, посматривает на ночное небо. Я знаю, у нас мало времени, времени никогда не бывает много. Но нельзя ведь вести её силой? Не должна ведьма учить людей жить, пока они ни о чём не спрашивают; не должна ведьма причинять им добро, какого они не хотят.
Я протягиваю девочке свою ладонь, и она робко вкладывает в неё свою руку.
— Идём, — повторяю я ей и помогаю подняться. В животе больно. — Не бойся.
Все людские места засыпают на ночь, укрываются тишиной и сонным дымом, прячутся в тенях, терпеливо дожидаясь утра. А лес ночами такой же живой, как и днём. Иной, но помнящий себя, дышащий, полный звуками и волей. Шепчутся о чём-то деревья, ухает сова, скользит по ветвям хищная тень. Сочатся колдовством травы, журчит в темноте искрящийся смех лесной девы, и грань между той стороной и этой истончается, точно пузырь, и сквозь неё мерцает великая дивная сила.
Ночь чернеет. Тени становятся глубже. И пахнет иначе, и дышится иначе, и все вокруг — невидимые глазу, но ощутимые ударами сердца, — склоняются в молитве.
— Ты точно помнишь дорогу?
Чигирь нервно пожимает плечами. Деревья вокруг стоят чёрные и одинаковые, он крутится, торопится, суетится, пытаясь разглядеть на земле следы. Я задыхаюсь, в груди что-то колотится, и на смену холодному онемению в ране приходит жаркое, невыносимое.
Нужно зашептать её заново, отмерить себе капель… и я приваливаюсь к дереву, цепляюсь за кору.
— Нейчутка!
— Возьми Жатку, — прошу я Чигиря, с трудом хватая ртом воздух. — Поищите ленты… я заговорю пока, вы позовёте…
— Давай я.
— Знаки ищите… куда мы пойдём без них? Иди, иди!
Чигирь снова смотрит в небо. Тени становятся всё чернее и страшнее, а лицо у него — совсем белое. Жатка держится за мой платок и вся дрожит, уши прижаты к голове.
— Мы вернёмся, — стискивает зубы Чигирь.
Он оттаскивает от меня девочку, идёт быстрым шагом, тянет её за собой, объясняя что-то на ходу.
Я могу теперь не сдерживать стон и стекаю по стволу дерева вниз. Всё вокруг кружится, по лбу катится пот, а в моей ране, кажется, заперто солнце. Сдираю с себя повязку безжалостно, морщусь и хнычу, тёмное и мокрое льётся по горячей коже. Я шепчу заговор от боли и от воспаления, для чистого разума и второго дыхания, от заразы в крови, для заживления.
Чистых тряпок у меня нет, а средства в поясной сумке только самые простые, и на рану я, кусая губы, лью чистый первач.
Светлая рубашка Чигиря мелькает среди деревьев, а жаткино платье — чуть в стороне. Они где-то там, они ищут знаки, мои верёвочки и шнурки, которые помогут нам выйти из дикого леса к тропе. Мы ушли не так далеко, и как бы лес ни путал нас, как бы ни менялся, мы найдём дорогу, мы вернёмся, и всё станет, как прежде.
Убаюканная шепотками боль сворачивается клубком и медленно засыпает. Я пережидаю ещё несколько вдохов, упираюсь руками в землю, поднимаюсь кое-как на ноги…
И тогда всё вдруг стихает.
Чёрные ветви на фоне неба кажутся трещинами. И тени тоже черны, черны и непроглядны, каждая — точно разлом в ткани бытия. Весь мир вокруг расколот ветками на части, а из черноты выскальзывают одна за другой живые серые тени.
Их морды страшны и нелепы. Их глаза горят чарованным пламенем, огнём той стороны. Она выходят из расколов и разбегаются, они кружат вокруг и выстраиваются кольцами, они замирают и кланяются, кланяются, кланяются, — верная свита своего повелителя.
На земле сами собой появляются огромные следы.
И тогда Он выходит тенью, за которой и видно мир, и не видно. Он огромен, Он велик, Он мог бы достать руками до самых звёзд. Фигуру его венчают рога, пышные, словно лес, величественные, словно государев венец, и страшные, словно самый кошмарный сон.
От Него нельзя бежать, от Него нельзя спрятаться, Ему покорны сами время и пространство. Те дороги, которыми я хожу, Он скручивает по своей воле, будто травинки. Он создатель всего сущего и навьего, Он правитель прошлого и будущего, Он Отец волхвам, и ведунам, и нечисти, и зверям, и птицам, и рекам, и горам, и силам, и, может быть, даже людям.
Я кланяюсь. Я знаю: как откупное дитя я много забрала дурного. Теперь Отец Волхвов может разорвать меня надвое, на хорошее и плохое, взвесить на ладони и оценить, чего я достойна. Что я смогла? Что я успела? И чего я теперь стою?
Я понимаю: Он видит во мне всё, и Он вправе судить меня.
Мне кажется: Он смотрит прямо мне в глаза.