Тень шагает сквозь лес бесшумно, проходя через деревья так, что на них не дрожит ни листа. Лишь на земле остаются следы, огромные следы, следы не лап и не копыт, следы не человеческие и не звериные.
Шаг, шаг, шаг, и ещё один, и другой. Тень скользит, застилая небо, тень глушит собой луну и звёзды, и сперва их нет для меня совсем, словно все они разом погасли, как задутые свечи, а затем они разгораются снова.
Я стою, склонившись. А Он, величественный, могущественный, облечённый правом карать и миловать, — проходит мимо.
Много дорог спустя
— …А я ему — хрясь! И от самого пуза и до горла распорола! Кишки — во все стороны! Жижа зелёная — и прям на меня! А он кааак захрипит, и…
Положим, что «жижа зелёная и прям на неё» — это я и так догадалась. Это было, право слово, сложно пропустить, потому что в фургон Жатка завалилась, вымазанная в упыриной крови до самых кончиков рысьих ушей. С когтей свисала требуха, по платью рассыпались тёмные пятна, а Жатка разве что не светилась от гордости.
Я погнала её на улицу, конечно. Теперь она крутится перед лесенкой и брызжет во все стороны своей радостью.
— И? — напоминаю я.
И Жатка, захлёбываясь, рассказывает мне про упыриную охоту разные другие подробности. И как они с Чигирём схоронились на погосте, прямо в уже выкопанной для покойника могилке, во влажной холодной земле, и скучали там, пока ночь не стала совсем черна. И как вдруг дрогнул дёрн, и упырь, умучивший в этой заимке уже двух девиц, вытащил из своего логова длинные когтистые лапы. Серая кожа, сползающая с плоти, гнилые жёлтые ногти, костлявая фигура, а силищи в этой твари — жуть! Так он скрёбся в окна, что местные не поскупились собрать для нас целый мешочек серебра, и из соседней деревни пригласили настойчиво, с поклонами.
Я хотела в той деревеньке задержаться, больно хорошая жила там мастерица по тканям, полотна — на загляденье. Хорошо было бы осмотреться как следует, обдумать покупки, пересчитать деньги. Попроситься за большой швейный стол, чтобы накроить и нам с Жаткой по новому платью, и Чигирю рубаху, и Сойту распашоночек, побольше сразу, на вырост…
Но не сложилось: ткань пришлось хватать не глядя, какую попало, и нестись по темени на небольшой мрачный погост. Заимка эта совсем невелика, и целый упырь для местных — страшная беда.
— Он как вылез по пояс, так я ему — хрясь! Он на меня — зырк! А я ему по башке — бум! Он как заревёт!..
Что упырь заревел, это я слышала, такое нелегко пропустить. На погост я не пошла, осталась в фургоне, но от вопля раненой нечисти даже мои заговоренные горшки и плошки подскочили и звякнули, а в заимке, должно быть, побилось немало посуды. И Сойт проснулся, расплакался.
— Кишки — во все стороны! Жижа зелёная — прям на меня! Он кааак захрипит, да и подох. Ну я его ложу в яму…
— Кладу, — поправляю я.
Книжная грамота к Жатке липнет плохо.
— Кладу, — она кривится и глаза закатывает. — Потом Чигирь ему голову отчекрыжил и всё поджёг, на том и всё! Но это я его пристукнула, я!
— Ты молодец, — говорю я, и Жатка надувается от довольства. — С упырём непросто справиться, ты хорошо поймала время, чтобы на него напасть. А знаешь, почему в нём жижа зелёная?
И мы говорим с ней о нечисти, а Жатка, опомнившись, всё-таки плещется под рукомойником и смывает с рук упыриную дрянь.
Разбуженный Сойт теперь бродит по заднику фургона, хватаясь за всё подряд, — хорошо, что здесь и нет ничего, что он может на себя уронить. Он вышел рыжий в меня, а вёрткий и непоседливый — в Чигиря, из которого, кажется, грач так и не выветрился до конца.
— Апа! — радуется Сойт, тянет ручки и шагает к лесенке, я только и успеваю придержать его, чтобы не вывалился.
Чигирь охотно подхватывает его на руки, и они о чём там секретничают своём: Сойт лопочет, а Чигирь рассказывает ему что-то на ухо, хитро на меня поглядывая. А потом говорит Жатке:
— Там ручей есть, сходи хоть помойся по-человечески.
Жатка стрижёт рысьими ушами, явно собираясь съязвить что-нибудь про человеков, но потом смиряется. А Чигирь садится рядом со мной на лесенку, качает довольного Сойта на колене, и мы смотрим с ним вместе на широкое звёздное небо.
— Правда большой такой был? — шёпотом спрашиваю я.
— Не, ерунда. Слабенький и старый, на излёте уже.
— Ты следил ведь, чтобы она не покалечилась?
— Да за ней разве уследишь!..
Сойт важно кивает, и мы смеёмся.
К большой удаче, то противоядие, в рецепте которого мы тогда совершили ошибку, не убило Жатку, — только сделало её больше лесной девкой, чем человеком. Уши у неё так и остались рысьи, чёрные когти она научилась со временем втягивать, но на плечах и спине у неё нет-нет да и вылезают всё ещё перья.