Конечно, она такая никак не могла бы остаться в родном селе. Как бы Матина ни плакала, в глубине глаз её поселился страх, а я, как ведьма, должна была рассказать честно о подмене и о том, что Жатка теперь такое.
Нет, её не стали бы, наверное, жечь. Но и житья в селе ей больше не было.
Зимой она уходила в лес, пыталась жить, как другие лесные девки. Но для такой жизни Жатка была слишком уж человеком, — не по крови даже, а по воспитанию. И к тому времени, как село совсем укрыло снегом, уже как-то вышло, что в доме знахарки у неё была своя лавка и своё одеяло.
И весной мы ушли из села вместе, конечно. Ляда квохтала над своими припасами, я собирала вещи, Чигирь сражался с вредной козой, а Жатка стояла у ворот, переминаясь с ноги на ногу.
Домой она попрощаться так и не зашла, и с тех никогда о доме не заговаривала. Я не знаю, как думать об этом. Нехорошо долго носить в себе такую обиду, — но, может быть, для Жатки ещё не пришло время её отпустить.
С той весны мы так и ходим вместе дорогами, и за прошедшие годы где только не были. Мы видели ущелье, на дне которого спит недостижимая жила с самоцветами, и ледяной водопад, и целое поле сон-травы. Мы зимовали в городе, где люди трудились над чудесными цветными коврами, и на брошенном хуторе, откуда на много дней пути не было другого человеческого жилья. Однажды дорога даже вывела нас снова к Синеборке, но если для меня и Чигиря прошло всего-то два года, то для крепости прошло лет, может быть, сто, — и никого из старых знакомых уже не было в живых, зато в крепости часть стен заменили на каменные, а стоял в ней теперь гарнизон, вооружённый огненным боем.
Как-то повелось, что я больше занимаюсь разной мирной нечистью, с какой можно найти общий язык, а ещё заговорами и благословлениями, — с недавних пор я даже вписываю свои находки в гримуар, чтобы другие ведун или ведьма могли повторить их по случаю. Чигирь всё больше увлечён врачеванием, но и серебряной спицей махать не дурак. А Жатка, как заневестилась, стала ужасно драчливой: теперь ей только и дай, что бить упырей или носиться по полям за какой-нибудь ещё дрянью.
Наверное, одажды она найдёт для себя подходящий лес, тот, что позовёт её к себе и станет для неё домом. А, может быть, так и будет ходить по дорогам.
— Спать его укладывать надо, — вздыхаю я.
Сойт, если просыпается ночью, долго не утихает, а потом весь день вредничает и ноет.
Чигирь бросает взгляд к далёкому ручью, выглядывая, чтобы Жатка не натворила там какой ерунды. Сойт задумчиво жуёт его воротник. А я, малодушничая, не тороплюсь ещё лезть внутрь и устраивать постель, так и сижу, привалившись к Чигирю плечом и глядя на звёзды.
Летняя ночь тиха, только стрекочут в поле сверчки.
✾ ✾ ✾
В заимку мы въезжаем ранним утром, и я долго вздыхаю, что не удалось в той деревне покопаться в тканях, да и работы там, должно быть, было бы больше. Но дороги, которым ходят ведьмы и ведуны, — не простые дороги, и по ним не стоит пытаться вернуться назад; если уж путь завёл нас в заимку, так, значит, и было нужно.
Колёса скрипят, спокойные волы тянут фургон к домам, старушка Чёрная бредёт на привязи сзади. Правит Жатка, а Чигирь сидит рядом, чистит спицу и что-то ей рассказывает. Мы с Сойтом устроились на крыше, он после шумной ночи плаксивый и всё время хочет на ручки, и потому я не сразу узнаю знакомые места.
Заимка выныривает из-за деревьев, и я вдруг понимаю, что знаю эти дома, и заборы эти тоже знаю. Вон там, под липой, мой дед повесил для детворы качели. А в том углу между сараем и курятником, за щелью, куда не пролезет взрослый, я пряталась ребёнком и оплакивала свою горькую судьбу.
С моих времён тут мало что поменялось. Где была пашня, там сейчас нарос молодой березняк, и тенник для лошадей разобрали так, что ни следа не осталось. А где смердела выгребная яма, сейчас двое машут лопатами, уже здоровенную кучу земли навалили. Странно, — но разве есть в этом чему удивляться, если позади у меня столько дорог, если я столько раз бывала по ту сторону и по эту?
Лиц я никаких не узнаю. Я не больно-то хороша с ними, с лицами. И даже те, кто кажутся знакомыми, все какие-то не такие, непривычные, а вон того старика я и вовсе никогда не видела, — приехал откуда, или может совсем всё запуталось в моей памяти?
Нас принимают хорошо, с уважением, и много благодарят за избавление от упыря. Я читаю порядочно заговоров и проверяю, что нигде на домах нет дурных знаков. В посёлке гуляет сила, но пустая ещё, диковатая. Старшина отдаёт Чигирю деньги, перекладывает в ладони по монетке, вздыхая и пытаясь, видимо, сбить цену, но Чигирь величественно не замечает этого, — а его жена приносит мне каравай и свёрток с пирожками.