Самое интересное, что, похоже, никто не воспринимал фотографии в этой части экспозиции так, как я. Люди утыкались в снимки носами, пытаясь разглядеть мельчайшие детали, обсуждали светотень и перспективу и не видели очевидного. Может, я выпила слишком много коньяка?
В третьей части выставки были фотопортреты. Нет, это не были официальные портреты наподобие снимков на доску почета. Мужчины и женщины не позировали специально, а скорее были застигнуты врасплох за своими занятиями. А некоторые, видимо, даже и не подозревали, что их фотографируют.
Вот высокий седой старик, с виду профессор, курит у окна. На нем белый халат, заляпанный чем-то красным, наверно, кровью. Взгляд у старика до того отстраненный, что становится жутко. Может быть, это хирург. Надеюсь, у него там никто не умер во время операции.
А вот какая-то женщина высаживает цветы на клумбу. У нее на лице такая любовь к этим крошечным росточкам! Мне кажется, я чувствую нежность, с которой она своими осторожными руками приминает землю вокруг хрупких стебельков.
Что-то я расчувствовалась сегодня!
– Вам нравится?
Боковым зрением я вижу, что викинг в сопровождении пантер совершает обход территории. Мне кажется, я знаю, кто это. Это автор. На его красивом лице улыбка довольного жизнью человека. Наверно, он ходит по залу, как король, и осыпает милостью подданных, то есть посетителей. А теперь вот решил облагодетельствовать и меня.
– Нет, – отвечаю я, не раздумывая.
Он изменился в лице. Пантеры напряглись и оскалились.
– Нет? – он высвободил руки и подтолкнул своих спутниц вперед. – Киски мои, прогуляйтесь!
Ничего себе киски! Уходя, они оглядывались и шипели. Мне казалось, я вижу, как нервно подрагивают кончики их хвостов.
– Вы меня не так поняли, – поторопилась я объяснить. – Просто слово «нравится» здесь совершенно неуместно. Это про одежду можно сказать: нравится – не нравится, комфортно – некомфортно, надену – не надену. Но у искусства другое предназначение. Оно должно трогать за живое, будить воображение, давать пищу для размышлений.
Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок, и с интересом ждал продолжения. Вблизи он был еще красивее. Как Домогаров в «Графине де Монсоро». Или как Джеймс Спейдер в «Белом дворце». Длинные до плеч светлые волосы, загорелое лицо, прозрачные глаза. Таким экземплярам не место среди обычных людей. Они должны находиться в музее, причем за стеклом, чтобы обычные люди могли ими любоваться, но не трогали их своими грязными руками.
Я почти забыла, что хотела сказать. Но тут он слегка пошевелился, и я очнулась.
– Ваша выставка слишком неоднородна по своему содержанию, поэтому к ней не применимы какие-то общие определения. Могу лишь сказать, что работы из первой и самой обширной части экспозиции меня не затронули. Я смотрю на них и вижу: да, красиво, сказочно красиво. Но я и так знала, что горы – великолепны, а море – прекрасно. Вы ничего нового мне про них не сказали.
– Любопытно, – хмыкнул он. – А что Вы думаете про мои портреты?
Сложный вопрос.
– Я как-то читала, что Леонардо в одном из своих трактатов дал следующее определение живописи. Не поручусь за дословность, но смысл таков: живопись – это вид изобразительного искусства, призванный открывать невидимое, спрятанное в тени видимых предметов. То есть она должна выявлять скрытый смысл вещей, людей, явлений. Фотография – это тоже вид изобразительного искусства, и каждый настоящий фотограф – обязательно художник. Я смотрю на Ваши работы, и, мне кажется, вижу этих людей такими, какими их еще никто не видел. Но именно такими они и являются на самом деле.
– Крайне любопытно. Осталось узнать Ваше мнение про мои черно-белые работы.
Он взял меня под руку и повел вглубь зала. Туда, где висели эти самые фотографии.
Я замялась.
– Вам вряд ли понравится то, что я скажу.
– Ну, знаете! Как Вы только что справедливо заметили, слово «нравится» здесь совершенно не уместно. Мне действительно нужно знать, что Вы думаете.
Ну, ладно. Сам напросился.
– Вы не смотрели фильм «Три дня кондора»? Мы с подружкой в студенчестве три раза на него ходили. Это старый американский фильм с Робертом Рэдфордом и Фэй Данауэй. Там есть сцена, когда он берет ее в заложники, и они идут к ней домой, потому что ему больше негде спрятаться. А у нее дома все стены увешаны фотографиями. И от них веет такой печалью и такой безысходностью, что перехватывает дыхание. И сразу становится понятно, как же она одинока и как несчастна.