Привычным жестом я вскрыл пачку, вытащил сигарету и закурил. Первый же глоток дыма принес ни с чем не сравнимое наслаждение. Наконец-то я мог как следует сосредоточиться. Стряхнув пепел, я вернулся к созерцанию шара. Теперь, когда он уже не маячил перед глазами, мысли мои несколько отклонились в сторону и в конечном счете сложились в весьма стройную теорию, которая объясняла внезапную материализацию пищи и сигарет.
И то и другое, очевидно, являлось вещами второстепенными. Мнемонический мир был достаточно правдоподобен в том, что касалось важных деталей, однако все предусмотреть невозможно, и предметы незначительные сотворились, так сказать, спонтанно. Как только реальность Меморанды обнаруживала в чем-либо нужду, память просто восполняла пробелы. Пища, сигареты, да и алкоголь, наверное, – все это было не важно. Потому-то и ел я вовсе не из-за того, что чувствовал голод. Только теперь, кстати, я заметил, что с момента появления на острове я ни разу не ходил в туалет. Здесь наверняка и не было предусмотрено отхожих мест – к чему они, если позывов в этом направлении все равно не чувствуешь? В этом мире было немало твердых правил и четко установленных границ. Боль, а возможно, и смерть входили в их число. Но существовала и обширная область «автономии», где память создавала предметы по мере необходимости.
Докуривая вторую сигарету, я стал тихонько хихикать над своими неуклюжими попытками пробиться сквозь скорлупу символики. Пока я пускал клубы дыма, мною начало овладевать неописуемо сильное желание. Воткнув сигарету в пепельницу, я встал со стула и подошел к сверкающему символу разочарования. Потом занес ногу повыше и с размаху ударил по проклятой штуковине пяткой – со всей силой, на какую только был способен. Как ни странно, шар треснул в трех местах, лопнул и превратился в плоский сморщенный диск стального цвета. Отступив на шаг назад, я оценил результаты своих трудов. Что ж, акт вандализма принес некоторое удовлетворение, но не сделал меня умнее.
– Что ты делаешь, Клэй? – раздался у меня за спиной изумленный голос Анотины.
Я вздрогнул от неожиданности и оглянулся: она с озадаченным лицом стояла в дверном проеме.
– Ищу момент, – ответил я с виноватой улыбкой. Она укоризненно покачала головой:
– Предоставь эксперименты мне.
Я кивнул и отвел глаза, смущенный воспоминанием о том, как пялился на нее ночью.
– Идем, пора за работу, – позвала Анотина. Вообразите мое облегчение, когда, вместо того чтобы направиться прямо по коридору, в лабораторию, она свернула в сторону и вышла на открытый воздух. Я поспешил за ней.
Анотина шагала быстро, увлекая меня вверх и вниз по ступеням, через просторные террасы и лабиринты извилистых аллей, увитых цветущим виноградом. Я впервые очутился здесь при дневном свете и только теперь смог оценить замысловатую прелесть мнемонического городка.
Анотина дожидалась меня на верхней площадке короткой лесенки. Сегодня она была в свободном белом платье из легкого муслина, не представлявшего преграды ни для утреннего бриза, ни для моих нескромных взглядов. Убранные назад роскошные темные волосы были заплетены в причудливую косу.
Когда я догнал ее, она спросила:
– Что, вчера пришлось нелегко?
Я подумал, что Анотина намекает на мой бессонный час ночью, но тут же одернул себя, сообразив, что она говорит о своих опытах.
– Простите, что не смог вам помочь, – смущенно пробормотал я.
– Когда я сняла тебя со стула, мне казалось, ты вот-вот испустишь дух, – продолжала Анотина. – Ни у одного экземпляра не было такой жуткой реакции.
– Странно, – искренне удивился я.
Она двинулась дальше, и я догадался, что мы направляемся к лужайке между лесом и террасами городка.
– В тебе есть что-то совершенно особенное, – произнесла Анотина после долгого молчания. – Ты больше похож на меня и моих коллег, чем на те экземпляры, что нам присылали прежде. Не могу сформулировать точнее, но у тебя есть что-то вроде ауры. Как будто ты чувствуешь по-настоящему.
– Так и есть, – признался я.
– Вчера я легла с тобой рядом – на всякий случай, чтобы следить за пульсом и дыханием, – и решила, что снова испытывать тебя стулом было бы жестоко. Меня ведь интересует миг жизни, а не смерти.