Признаться, никогда в жизни я не чувствовал себя таким нужным. Казалось, вся моя бестолковая жизнь, все страшные приключения и страдания стоило перенести ради того, чтобы дожить до этой минуты. Девочку назвали Цин – имя придумал отец. Она оказалась необыкновенным ребенком, потому что после ее рождения лицо Арлы, словно по волшебству, медленно стало разглаживаться. Через год жестокие следы, оставленные моим скальпелем, полностью стерлись и ей уже не нужно было носить вуаль, чтобы защитить от себя людей. Но со мной она не разговаривала по-прежнему. Если мы встречались на торгу у реки, она проходила, потупив взгляд.
Зато ко мне часто заходил Эа с Яреком и Цин. Он давал мне подержать малышку, и порой, поймав его улыбку, я задумывался, случайно ли он ушел на охоту в ту самую ночь. Если такая мысль закрадывалась мне в голову, я решительно отгонял ее. В один из таких вечеров он и сказал, что они уходят в Запределье.
От этой вести у меня подогнулись ноги, мне пришлось отдать ему девочку и сесть.
– Мы вернемся, – заверил он, – но я должен объясниться со своим народом.
– Но для них ты преступник, – сказал я. – Ты сам говорил.
Он кивнул и потянулся погладить меня по плечу.
– Все должно меняться, Клэй. – Это было последнее, что он сказал, выходя из дома в темное поле.
Я стоял в дверях, глядя им вслед, и на глазах у меня были слезы. Прежде чем они скрылись из виду, мальчик обернулся и помахал мне на прощанье.
В тот вечер я в одиночку прикончил две бутылки сладости розовых лепестков. Я выменял их много лет назад, когда мы только решили поселиться у скрещения рек. Вино сделало свое дело, и поздно ночью я забылся.
Тревожное сновидение перенесло меня на лед замерзшей реки, где я, а не Битон стоял на коленях над умирающим Мойссаком. Побеги его пальцев мягко обхватывали мое запястье, а ветер завывал, жаля в лицо. Прикосновением он просил меня разрезать ему грудь и вынуть семя. В руке у меня появился нож.
Когда жизнь погасла в его глазах, я разрубил сплетение жестких ветвей над местом, где должно быть сердце, вскрикнул, перекрывая ярость бурана, и, обдирая руку об обломки сучков, запустил пальцы внутрь. Только чтобы проснуться от хлопка закрывшейся двери. В окно лился солнечный свет и пение птиц. Я сел на постели, разглядывая свой сжатый кулак. Кошмар был так ярок, что я с трудом заставил себя разжать пальцы, а когда разжал, нашел на ладони зеленую вуаль, скомканную, как приснившееся мне семя.
Меморанда
Моей матери, которая научила меня мечтать,
и моему отцу, который научил меня работать.
1
С тех пор, как была поставлена последняя точка в повести о падении Отличного Города и о моем превращении из Физиономиста первого класса в рядового жителя поселка Вено, прошло восемь лет. Я и не думал, что моему перу суждено будет когда-нибудь вновь коснуться бумаги, но после всего, что случилось, я просто обязан вас предупредить.
В вашем раю поселился демон, и демон этот забавляется воскрешением прошлого. Жертвы его становятся равнодушны к жизни, мечтая лишь о вчерашнем дне, а их души, не нужные настоящему, тают, превращаясь в ничто. Воспоминания живыми и яркими мотыльками роятся в моей голове, а я пытаюсь загнать их в эту рукопись. Закончив ее, я отправлюсь на север, чтобы затеряться в глуши Запределья.
Между прочим, хотя эти строки и написаны моею рукой, да к тому же в прошедшем времени, это вовсе не означает, что я вышел из всей этой передряги живым. У смерти множество обличий.
Вскоре после основания Вено рыночная площадь селения стала центром весьма бойкой торговли. Жители обменивались товарами не только друг с другом, но и с крестьянами из Латробии, расположенной далеко к востоку. Речные люди с юга и даже из отдаленных деревень Констанции тоже иногда приплывали на своих барках, надеясь получить в обмен на домотканое сукно и рыболовные снасти нашу свежую дичь, овощи и кое-что еще.
Хоть обитатели Вено к тому времени поднаторели и в охоте, и в земледелии, больше всего гости с юга ценили не дары природы, а именно «кое-что еще» – механизмы, которые сохранились в наших чуланах еще с эпохи жизни в Отличном Городе. Какую-нибудь медную шестеренку легко можно было обменять у них, например, на отличное шерстяное одеяло… Эти железяки речные люди привешивали на шнурки и носили на груди как драгоценные амулеты, вряд ли догадываясь, насколько нам самим отвратительны эти напоминания о прошлом.